Другая ветвь - Еспер Вун-Сун
И тут ее тело снова напоминает о себе. Внизу живота чувствуется толчок, и боль возвращается. Живот тверд как камень. Она открывает рот, но, кажется, говорить что-то уже поздно» Боль как нарастающая волна, но волны обычно откатываются назад, а эта чуть не выбивает почву у нее из-под ног. Она вытягивает руку и опирается о стену, испускает звук, от которого Сань медленно открывает глаза и поворачивает голову.
— Сань, — говорит она, — ты не приведешь сюда человека?
Ингеборг лежит вся в поту и выделениях, ее спина будто плавится на матрасе, так ей больно. Она слышит собственное хриплое дыхание, видит лицо чужой женщины, но как через воду или сквозь пелену. Женщина что-то говорит, но Ингеборг отказывается слушать, она отворачивается и не может найти глазами Саня, поэтому переводит взгляд на потолок, где то вспыхивают, то гаснут солнечные пятна, проникающие из открытого окна. Она представляет, что Сань сидит в той же позе, в какой она увидела его во дворе. Прямая спина, ладони на коленях, глаза закрыты, лицо обращено к солнцу. Будто ничто не может причинить ему боль, ничто не может коснуться его. Она знает Саня и в то же время не знает.
Ингеборг одновременно удивляется и чувствует стыд, когда понимает, что начала договариваться с болью. Она не улавливает, что говорит женщина, но не может не реагировать на ободряющий тон голоса. Чтобы из меня что-то вышло, мне придется заглянуть внутрь себя, думает Ингеборг, и позволяет себе погрузиться в себя еще глубже, так далеко, что впервые в жизни она готова принять и себя, и свое собственное тело. Внезапно все кажется очень правильным, ведь боль постоянно была их верным спутником, она словно приглядывала за Ингеборг и Санем, и теперь Ингеборг, прислушиваясь к боли, доверчиво тужится. Это не то же самое, что двигаться в такт. Боль — скорее мощная накатывающая волна, которая вдруг останавливается до следующего мощного наката. И вдруг посреди физического истощения Ингеборг чувствует себя сильной и способной к сопротивлению. Она расслабляет челюсти, расслабляет шею, плечи, руки и таз; нечеловеческое напряжение соседствует с безмятежным покоем, а страх — со странной радостью. Но когда ребенок покидает ее тело, она снова вспоминает о подавленном кошмаре, о запретных мыслях и ожидает вопля из потустороннего мира, исходящего либо от женщины, либо от чудовища, которое она только что родила. Но она ничего не слышит.
— Что-то не так? — голос Ингеборг звучит низко и хрипло.
Женщина хмурится, прижимает к себе новорожденного. У нее узкое, похожее на лисью морду лицо и толстые красные губы.
— Это только мать может определить, — говорит она, — но как посторонняя я скажу, что у тебя теперь и мальчик, и девочка.
В ее голосе слышится злоба, движения женщины небрежны, когда она отдает Ингеборг младенца, словно это узел с одеждой.
Младенец лежит на груди Ингеборг. Она скашивает глаза вниз, и ей кажется, что ребенок выглядит как самый обычный новорожденный. Моргает глазками, закрывает их — они даже не кажутся раскосыми. Все внутри Ингеборг клокочет от счастья.
Ребенок молчит, и Ингеборг прислушивается к шуму крови в ушах и крикам чаек. Внезапно рядом оказывается Сань. Он робко улыбается. Проводит пальцем от подбородка новорожденной вверх по щеке, по лбу, по черным покрытым слизью волосикам, а дальше ведет палец по ключице Ингеборг, по ее шее и выше — по ее лицу и по влажным липким волосам.
— Это девочка, — говорит Ингеборг.
— Ты видела? — говорит он. — Солнце светит.
Ингеборг удерживает глазами взгляд Саня и думает о том, сколько раз он просто вставал и уходил. Он мог целовать ее руки, лоб, шею или губы, но он редко говорил хоть слово. Дверь всегда закрывалась за ним так бесшумно, что, хотя Ингеборг бросала все, чем занималась, она никогда не слышала, как он спускается по лестнице. Как будто он, как и она, тихо стоял по другую сторону двери и прислушивался.
70
Ее зовут Соня. Его зовут Оге. Ее зовут Ингеборг. Его зовут Сань.
Речная камбала. Угорь. Треска. Морская камбала. Кто может выговорить слово устрицы?
Среди гостей в гостинице «Дания» много шкиперов с рыболовецких судов. Некоторые ловили рыбу в Исландии и продавали улов в Англии или Шотландии, другие доставляли живую рыбу в Копенгаген. Они заходят в зал, широкоплечие, грубые, с карманами полными денег, щеки обветрены, слезящиеся глаза словно вытатуированы на лицах. Раскрывают рот только по необходимости, чтобы выпить или поесть; их голоса такие низкие, что Сань едва понимает половину сказанного. Только однообразность желаний этих людей дает ему фору и помогает угадывать, что они хотят заказать. Сань приносит тарелки и одну за другой бутылки. Он сжился с этой ролью. Ролью официанта. Это соответствует тому, во что он теперь решил верить. Для того чтобы обслуживать других, нужно уметь приспосабливаться, быть великодушным, спокойно принимать случайности, которыми полна жизнь, и быть снисходительным к прихотям других. В то же время он не может отказаться от мечты открыть свой собственный ресторан, но двери во Фре-дериксхавне так же закрыты для него, как и в Копенгагене.
После еды рыбаки пьют кофе, шнапс и играют в карты. Появляются сигары, на стол ложатся деньги. Сань наполняет чашки, пока гости заняты игрой, незнакомой ему. Сань чувствует слабое темное возбуждение при виде карт и денег, но не спрашивает о правилах этой игры. Садится на стул как можно дальше от игроков, вспоминает названия разных рыб, упражняется в произношении. Но он, конечно же, помнит то тягучее время в Копенгагене, когда сидел, согнувшись над картами, за круглым столом, будто на необитаемом островке. Когда все переворачивалось с ног на голову. День и ночь. Ты и я. Когда даже человечек с луны мог приземлиться и сесть играть с остальными.
Сань гуляет с семьей по Фредериксхавну, когда у
