Другая ветвь - Еспер Вун-Сун
Предписание Министерства юстиции от 22 мая сего года, которым извещается о разрешении на вступление в брак без предъявления справки о гражданском состоянии Саня Вун Суна на тот период, когда он находился за пределами Королевства.
Предписание от 4 февраля этого года от Министерства внутренних дел, которым извещается о разрешении на вступление в брак при предъявлении Санем Вун Суном справки о том, что он не получал пособия по бедности в Дании последние пять лет.
Заявление от 21 января этого года от Приходского совета Ген-тофте о том, что Сань Вун Сун не получал пособия по бедности в этой коммуне.
Заявление от комитета призрения бедных в Нюборге от 23 января этого года о том, что Сань Вун Сун не получал пособия по бедности в этой коммуне.
Заявление от комитета призрения бедных в Орхусе от 19 января этого года о том, что Сань Вун Сун не получал пособия по бедности в этой коммуне.
Заявление от комитета призрения бедных в Нерре Сунбю от 19 января этого года о том, что Сань Вун Сун не получал пособия по бедности в этой коммуне.
Заявление от 21 января этого года от приходского совета Ас-Клакринга о том, что Сань Вун Сун не получал пособия по бедности в этой коммуне.
Заявление от 29 января этого года от комитета призрения бедных в Скиве о том, что Сань Вун Сун не получал пособия по бедности в этой коммуне.
Заявление от 14 января этого года от магистрата Копенгагена о том, что Сань Вун Сун не получал пособия по бедности в этой коммуне.
Заявление от 5 марта этого года от комитета призрения бедных Фредериксхавна о том, что Сань Вун Сун не получал пособия по бедности в этой коммуне.
Сань кивает каждый раз, как слышит свое имя, — странное, неловкое подергивание. Он явно потеет, но сидит совершенно неподвижно, сложив руки на груди, только голова дергается вниз-вверх. Ингеборг кладет ладонь ему на колено. Закончив читать, чиновник откашливается, откидывается на спинку стула и мгновение в замешательстве смотрит на них, разинув рот. Внезапно он рывком встает со стула, роняя при этом ручку на пол, и смотрит прямо на Ингеборг.
— Можно вас на минутку?
Мужчина оказывается выше, чем рассчитывала Ингеборг. Он встает у окна и заслоняет дневной свет своим телом. Ингеборг не хочется оставлять Саня одного или стоять спиной к нему, хотя он и сидит у стола всего в нескольких метрах от нее, и она оборачивается. Сань не меняет позы, только опускает голову, словно с огромным удивлением рассматривает блестящие ботинки, обутые на его ноги. Ингеборг подходит к окну, но останавливается в полуметре позади чиновника. Шея над воротничком рубашки собралась у него толстыми красными складками.
— Видите, как Данмарксгаде проходит по возвышению, а по обе стороны ее — водосточные канавы? — говорит он. — Так мы в Дании проектируем и строим дороги. В канавах собирается вся грязь, так что нам не приходится ходить по ней.
Ингеборг смотрит в основном на фонарь за окном, закругленная вершина которого напоминает ей о калаче в вывеске булочной.
— Позвольте говорить прямо и откровенно, — продолжает чиновник, и Ингеборг кажется, что она различает в тоне его голоса заботливые нотки. — Вы женщина. Вы ничего не решаете. У вас пег никаких прав, но у вас есть национальность.
Вы знаете, что если выйдете замуж за китайца, то лишитесь гражданства?
Чиновник удерживает взгляд Ингеборг. Она кивает.
— Вы — то, что представляет собой ваш муж. А он — никто.
— Как это — никто? — спрашивает она.
До Ингеборг доносится отдаленный вопль, вероятно, какого-то пьяницы из тюремного здания. Чиновник вздыхает, то ли нетерпеливо, то ли разочарованно, и теперь его голос звучит угрожающе.
— Никто значит, что я хоть сейчас могу плюнуть вам в лицо, как плюю на улицу там, внизу.
Ингеборг переводит взгляд на улицу под окном, словно эта сцена сейчас разыгрывается именно там.
— Где мне подписать?
Пока она склоняется над столом и подписывает документ, чиновник неподвижно сидит на стуле. Листок бумаги остается лежать на краю стола, а служащий бесстрастно смотрит на Ингеборг. Ей кажется, что она удаляется от него, будто едет задом наперед на поезде. Она отворачивается к окну и встает со стула.
— Пойдем, Сань.
На улицу Ингеборг выходит без гражданства, зато теперь она может дышать свободно.
— Что сказал этот человек?
Ингеборг останавливается на мгновение и окидывает взглядом Данмарксгаде во Фредериксхавне.
— Он сказал, что мы красивая пара, — говорит она и берет Саня за руку.
72
Во время приема в ратуше Сань приложил столько усилий, чтобы подавить кашель, что теперь у него горят легкие и носоглотка. Он ненавидит подобные помещения. Кабинеты, залы для совещаний, комнаты для консультаций. Помещения, созданные с единственной целью: применять и демонстрировать власть. Это чувство зародилось в нем давно, как теперь кажется — в юности, когда он напрасно стучался в двери бесконечных кабинетов в Кантоне, чтобы узнать о судьбе отца и брата. Сань чуть не упал в обморок от напряжения прямо в ратуше Фредериксхавна, но ему удалось сдержать кашель.
Теперь он женатый мужчина. Он курит в тени дерева, стоя спиной к дому, где живет врач. Ингеборг договорилась о консультации для него, но ее здесь нет. Оге приболел, и она осталась дома с детьми. Услуги врача дорого стоят, а у них нет денег, хоть они и не бедствуют, как той зимой в Копенгагене, когда на одеяле намерзал иней, а они питались полусгнившими отбросами, что таскала для них Ингеборг. Сань официант, Ингеборг работает на кухне, они живут при гостинице «Дания», но их единственный доход — это чаевые, которые порой перепадают Саню. Но даже если бы у него из живота вываливались кишки, Сань ни за что добровольно не зашел бы в приемную европейского врача. Он чувствует отвращение, граничащие с ненавистью к себе, при мысли о том случае, когда его отвезли в больницу в Копенгагене и там осмотрели, включая все отверстия, как какое-нибудь животное. Но
