Три поколения железнодорожников - Хван Согён

как Хансве и Тусве в детстве, и к Пэнману словно вернулась молодость. Семья жила уже не так бедно, как раньше, и, когда Чансану исполнилось сто дней, Пэнман решил, что нужно накрыть хотя бы скромный праздничный стол. Тетя Магым объяснила Син Кыми все правила церемонии. Утром они для Духа чадородия Самсин-хальмони поставили на стол вареный рис, миёккук, пэксольги, гаоляновый тток в фасолевой посыпке, сладости и фрукты; на маленький столик, застеленный белой бумагой, положили рисовую крупу, катушку белых ниток, денежные купюры [105]. За середину стола села Хан Ёок с Чансаном на руках, справа и слева от нее устроились тетя Магым и Син Кыми, обе они стали, сложив ладони, кланяться и молиться о долголетии ребенка. Празднованием сотого дня жизни ребенка занимались женщины, а Пэнман сидел у себя в мастерской и пришел в комнату только после окончания церемонии, чтобы присоединиться к семейному столу. Если бы еще Ичхоль не сидел в тюрьме, можно было бы сказать, что в те времена в семье Пэнмана, по сравнению с другими корейскими семьями, все шло спокойно-благополучно.

Это случилось в конце мая или начале июня, когда стали отцветать азалии. Чисан и Чансан простыли. Сначала засопливил и закашлял Чансан, а вскоре симптомы простуды проявились и у его старшего брата Чисана. Дети лежали в спальнях, разделенных террасой, а Син Кыми и Хан Ёок, советуясь друг с другом, ухаживали за ними. Дети три дня температурили, а потом на их лицах и животах расцвела сыпь, и стало ясно, что это не просто простуда. Прибежала тетя Магым, глянула на детей и почернела лицом:

– Это не простуда, а корь. Точно корь, судя по сыпи…

Две женщины, подхватив детей, наперегонки помчались в больницу традиционной медицины, находившуюся за перекрестком, и удостоверились в диагнозе. Издавна было известно, что от кори не помогали никакие лекарства, а исход болезни зависел от воли Неба. Счастливчик три дня температурил, потом весь, до кончиков пальцев ног, покрывался сыпью, переставал температурить и вставал с постели. А несчастливчик, заполучив сыпь только на животе, начинал кашлять сильнее и умирал. Тогда от эпидемии кори в поселке скончалось несколько ребятишек. Чисан весь, до кончиков пальцев ног, покрылся сыпью и встал с постели, а Чансан умер. Син Кыми заранее знала, что так случится, но не проговорилась ни тете Магым, ни тем более Хан Ёок. А еще Син Кыми явился Моровой дух. Перед тем как Чисан и Чансан затемпературили и закашляли, она увидела духа в переулке, неподалеку от дома у ивы. Дело было на закате, и в глубине выходившего на запад переулка было темно, а в начале – ослепительно светло от лившихся параллельно земле лучей. Син Кыми собралась пойти на рынок и перед воротами дома увидела маленькую девочку. Девочка с двумя косичками, одетая в желтую чогори и алую юбку, прыгала на одной ножке, словно играла в классики.

– Ты чего это прыгаешь перед чужим домом?! – грубо проворчала Син Кыми, и девочка от удивления перестала прыгать и замерла:

– Тетенька, вы меня видите?

– Да уж вижу. Что ты нацелилась на наш дом. Хочешь оказаться в пароварке?

Девочка высунула язык и, убегая, пробормотала:

– Я уже заходила к вам.

У Син Кыми, услышавшей эти слова, заколотилось сердце. Наверное, днем, пока она спала, девочка заходила в дом. Девочка, покачивая подолом юбки, скакала от одного дома к другому, все дальше вглубь залитого закатными лучами переулка. Син Кыми была вполне современной женщиной, поэтому она не пошла ни к шаманке, ни к гадалке, ни к слепому прорицателю. В то утро, когда Чансан умер, она, заприметив что-то в воротах, в черпаке развела холодной водой молотый перец и разбрызгала эту смесь перед домом.

– Эй! Убирайся отсюда, негодница!

Пришел сотрудник похоронного бюро, чтобы схоронить Чансана. Он одел малыша в крошечную чогори, обернул чистой тканью и положил в большую корзину, обмотал корзину белым хлопковым полотном и, снабдив лямками, взвалил себе на спину. Пока Син Кыми удерживала безутешную Хан Ёок, Ли Пэнман и тетя Магым вышли за похоронщиком. Позже они только и сказали, что схоронили мальчика в уголке общественного кладбища. Хан Ёок, проводив Чансана, полмесяца проболела, а когда наступило лето, поехала на свидание с Ичхолем, который сидел в тюрьме в далеком Тэджоне. О чем они говорили на том свидании, Хан Ёок не рассказала, и Ичхоль по возвращении из заключения тоже не признался, так это и осталось между ними. Однако Син Кыми догадывалась, что Хан Ёок рассказала отцу Чансана о рождении и смерти мальчика и сообщила о своем намерении уйти.

Однажды осенью того же года Хан Ёок предложила Ли Ильчхолю и Син Кыми поужинать вне дома. Узнав, что Хан Ёок заказала столик в самом большом в округе китайском ресторане, супруги разволновались. Когда все уселись за стол и принялись за еду, Хан Ёок заговорила:

– Не судьба мне стать обычной домохозяйкой, я сама виновата в том, что случилось. Когда я ездила на свидание к отцу Чансана, мы все обсудили. Я собираюсь уйти из дома.

Син Кыми догадывалась об этом, однако без всякой надежды на успех попыталась отговорить Хан Ёок:

– Куда ты собралась? Вернется твой муж, заживете нормальной жизнью.

Хан Ёок горько усмехнулась:

– Нам не сойти с пути, на который мы когда-то встали. У меня обязательства перед товарищами. Я подумываю вернуться в Маньчжурию. – Она решительно продолжила: – Там были четко разграничены жизнь и смерть. Потому что мы занимались не политической, а вооруженной борьбой.

Хранивший молчание Ильчхоль спросил:

– А вам есть куда податься в Маньчжурии?

– Я планирую поехать в деревню моих старых знакомых.

– Где эта деревня?

– Возле Кандо [106].

Ильчхоль предупредил:

– Японская армия сейчас гораздо строже, чем раньше, контролирует побережье Тумангана. Безопаснее будет переправиться через Амноккан, а в Маньчжурии сесть на поезд. А жандармы не обратят внимания на ваш отъезд?

– Не сочтите за наглость… Но если бы вы, деверь, помогли мне…

Син Кыми расплакалась, промокнула слезы платком и прошептала Ильчхолю:

– Дорогой, мы обязаны это сделать. Я и сама поступила бы так же.

Ильчхоль, хорошенько поразмыслив, сказал:

– Дайте мне несколько дней. Я все подготовлю.

После того как Ильчхоль раза два съездил на грузовом поезде от Кёнсона до Синыйджу и обратно, назначили дату отъезда Хан Ёок. Син Кыми прервала аренду магазинчика ттока, забрала депозит и передала его невестке на дорожные расходы. Тогда еще никто не знал, что спустя год тетя Магым тоже переберется в Маньчжурию. Хан Ёок отправилась на станцию Ёнсан и, следуя указаниям Ильчхоля, тайком забралась в его грузовой поезд. Ли Ильчхоль теперь работал машинистом, и его помощник тоже был корейцем.