Часы деревянные с боем - Борис Николаевич Климычев
Мы с матерью пошли к памятнику погибшим борцам: за площадью, в сквере — каменная игла, и на ней фамилии людей, которых когда-то колчаковцы здесь расстреляли. Через некоторое время сюда подошли все работники артели во главе с товарищем Елькиным. Он положил к обелиску букет, снял шляпу, постоял, а потом задумчиво сказал:
— И я мог быть тут...
Все стали его просить, чтобы рассказал, как дело было, но он не захотел. Многие и так знают. Его ранили в грудь, он упал, притворился мертвым, а когда колчаковцы за лопатами пошли, незаметно уполз. Лежат теперь здесь борцы разных национальностей, мы иногда мимо проходим, о них и не думаем, привыкли. А представьте себя на их месте! Ведь все это — было! Я в тот майский день это особенно почувствовал, глядя на седую голову товарища Елькина. Даже сердце сжалось, хотя я никогда его в себе раньше не ощущал. Но потом я подумал, что всех богатеев-шкурников до моего рождения изгнали, значит, мне огорчаться теперь нечего, больше никому в скверах памятников ставить не придется.
В праздничные дни у нас в городе все жители вывешивают флаги, даже старорежимная бабка Федоренчиха укрепляет на своей избе красный флаг. Флаги на ветру полощутся, щелкают. На улицах всегда есть на что посмотреть. Вот в витрине книжного магазина сделали шалаш, и возле костра Владимир Ильич Ленин склонился над блокнотом, что-то пишет. Языки костра шевелятся, как настоящие. Над технологическим институтом лампочный паровоз крутит колесами. В витрине у рыбников сидит картонный рыбак с удочкой, поплавок в маленьком озерке покачивается. Рыбак сидит, сидит, потом р-раз! — на крючке сверкает настоящая рыбка!
Отец в этот праздник тоже сделал горожанам сюрприз. В окне мастерской кузнецы стучат по наковальне, которая установлена на земном шаре. Они людям счастье куют. Их, по рисункам художника Пинегина, из фанеры и папье-маше сделали воспитанники «Испра», а двигатель мой отец с Леней Зубаркиным изобрели. Внутри спрятаны два граммофонных механизма. Диски вращаются, приделанные к ним штифты нажимают на рычаги, приводят кузнецов в движение. Пока у одного механизма пружина раскручивается, другой надо заводить. Часовщики решили дежурить по четыре часа каждый. Сейчас отцова очередь. Мы входим в мастерскую, а там — все точмеховцы. Мастера сегодня такие нарядные: у каждого на пиджаке алый бантик, все аккуратно причесаны, кроме, разумеется, Андрона, ведь лысину не причешешь.
— Что ж вы здесь? — осведомляется отец.— Вам дежурить еще рано. Неужели не надоело в мастерской?
— Да, так вот, как-то...— отвечает за всех Бынин,— когда сидишь, работаешь, конечно, конца смены ждешь... А теперь праздники, вроде куда угодно идти можно, а ноги сами привели в мастерскую.
— Не в мастерской дело,— раздумчиво говорит Богохвалов, — мы, как старые супруги, ругаемся, ссоримся, того нам не хватает, этого, а разлучи нас на неделю — с тоски помрем.
— Одним словом — рабочий класс! — подводит итог Бынин.
— Какие мы рабочие! Мы же, понял, ничего не производим. Ремесленники мы, понял, вот кто! — оттопыривает нижнюю губу Штаневич.
— Как это не производим?! — обижается отец.— Ты зря не говори. Часов пока выпускают у нас мало, не каждый труженик может новые купить. Мы ему из старья сделаем — значит, хорошее настроение произведем, он вовремя придет и на работу, и на свидание. Только делать нужно так, чтобы часы точно шли, не отставали на пятьдесят лет. Ясно?
— Вы, понял, всегда на Штаневича, он у вас всегда виноват,— обижается Андрон.
— Это так, к слову, — начинает крутить ручку отец.— Знаете, братцы, может, наша мастерская через десять лет в небольшой заводик превратится. Завод хорошего настроения. А? Звучит?
— Верится с трудом,— качает головой Богохвалов,— до завода нам еще как до небес.
— Ну, выпуск часов, конечно, не осилим, а ты представь завод по ремонту бытовой техники. Белое здание, два десятка мастеров, станки. Что мы сейчас можем? Часы, гравировку, ну, камешек в колечко вставить. А пишущие, швейные машины кто у нас чинит? Старушка очки разобьет — куда обратиться? Зубаркин будет по совместительству киноаппараты налаживать, кино каждый день смотреть будем,— мечтает отец.
Да, отец не зря у начальства новые станки и приспособления выбивает. Недавно сам граверное дело изучил и Зубаркина натаскивал. Надо вам надпись на часах — приходите в «Точмех», Сначала металл покроют воском и пишут иголкой, потом в царапины кислоту пускают, а когда она металл выест, подправляют буквы резцом-грабштихелем. Над такой надписью полдня просидишь, зато она на всю жизнь, не то, что какие-нибудь каракули в тетрадке.
Бынин извлекает из-под верстака бутылку шампанского.
Хлопнула пробка. Зазвенели колпаки. Отец выпил свою порцию и вдруг прислонил руку к уху Бынина:
— Слышишь, Василий Андреевич?
— «Интернационал»! — восклицает Бынин.— Здорово!.. Но... постой, откуда такие часы, какой марки?
