Олежка женился - Юрий Маркович Нагибин

— Предлагаю тост за молодоженов!.

Олежка засмеялся, а Наденька сказала:

— Надо девушке налить.

— Анфиса не пьет… — неуверенно проговорил Болотов и добросовестно добавил: — На работе… Впрочем, ради такого случая… Анфиска!..

Анфиса вошла, вытирая руки о фартук.

— Вот, Анфиса, товарищи приглашают тебя выпить за их здоровье, они недавно поженились, создали семью… — Он почувствовал в своем тоне какую-то назидательность, будто пример этих молодых людей особенно резко подчеркивал беспорядок в Анфискиной жизни. — Ну ладно!.. Будь здоров, Олежка, ваше здоровье, Наденька! Живите долго и счастливо!.

— Чау! — сказал Вадя.

Олежка выпил, зажмурился и стал тыкать вилкой в ускользающий рыжик. Вадя выпил медленно и положил в рот кружочек лимона. Наденька опрокинула стопку духом и тяжеловато уставилась на блюдо с семгой, потом взяла двумя руками банку с солеными огурцами и отпила рассолу. Анфиса аккуратно выцедила свою рюмку, закашлялась, заулыбалась: «Ох, сладкая какая водка!», передернула плечами и, поблагодарив, оставила гостей.

— Куда же вы? — крикнул ей вдогонку Олежка.

— Ей завтра на работу рано вставать, — строго сказал Болотов.

— Уймись! — проговорила Наденька.

От всего, что было дальше, у Болотова осталось смутное чувство неполной радости. Быть может, это происходило от несовпадения его растроганности с их прохладцей. Конечно, они уже привыкли к тому, что для него было свежим чудом. Он чувствовал себя гостем на черствых именинах: хозяева отгуляли, отпировали накануне, и сейчас им докучно притворяться заинтересованными и любезными.

А все-таки быстро они привыкли друг к дружке! Пили молодые люди исправно, никто не передергивал. Олежка не умел пить: после каждой рюмки он мучительно морщился, жадно лил в себя воду и как-то неопрятно закусывал. Его друг пил с форсом: неторопливо, держа рюмку двумя пальцами и насмешливо поблескивая очками; он мало ел, только посасывал лимон. Но вскоре Болотов с удовольствием заметил, что пьянеет он быстрее и хуже Олежки. Болотов видел в этом органическую здоровость шароновской натуры, противящейся отраве, но и мощно ее перебарывающей. Вадя на вид оставался все таким же строгим и подтянутым: тонкая шея сдавлена крахмальным воротничком, безукоризненный галстук, ровная линия пробора, но рот его одеревенел, и он стал повторяться. Сказав раз по поводу какой-то своей неловкости: «Это кардинального значения не имеет», что вызвало громкий смех Олежки, он стал затем кстати и некстати вставлять ту же присказку.

Лучше всех пила Наденька, даже слишком хорошо для молодой женщины: одним глотком до дна и почти без закуски. И все в ней оставалось неизменным: мерцание пышно склеенных волос, тяжесть глаз, мертвенная алость губ, замкнутость и молчаливость.

— Сильная вы, — сказал Болотов после очередного механического жеста, каким Наденька поднесла к губам рюмку, закинула голову и перелила в себя золотистую жидкость.

— Мировая чувиха! — подхватил Вадя.

— Что вы сказали? — переспросил Болотов.

— Он имел в виду, — с обычным своим беззаботным смехом вмешался Олежка, — что Наденька одна из наших лучших лаборанток.

Болотов любил людей, умеющих работать, и проникся доверием к Наденьке. Подвинув к ней табурет, он стал рассказывать, как познакомился с Олежкой, когда отец впервые привез его на охоту. Иван Шаронов уже тогда болел ногами, ему помогал самый дюжий из местных егерей. Но при Олежке он отказался от чьей-либо помощи, сам проделал всю егерскую работу. Не хотелось ему, чтобы сын белоручкой рос. И правильно, отец так приучил Олежку, что теперь он никакому егерю не уступит. Сам и чучела раскидает, и подсадную обрядит как надо. А стреляет Олежка лучше, чем иной завзятый стендовик, и по сидячей, и влет. Не только в штык, или вдогон, а по мимо летящей, представляете, берет на два силуэта опережение, как по линейке!..

— Видишь, Наденька, ты не совершила мезальянса! — вскричал Олежка.

— Ну, это не имеет кар-р-динального значения, — изрек Вадя.

— Ты бы сменил пластинку, — впервые отнеслась к нему Надя.

— Слушаюсь, кор-р-ролева! — поклонился Вадя.

— Мы с Иваном Сергеичем, — продолжал Болотов, не понявший Олежкиного замечания, — в гражданскую войну в одной дивизии служили, моя первая жена ему перевязку делала…

Он вспомнил худые нежные скулы Насти-санитарки и притуманился. Она была его первой любовью, женой, хотя они и не успели записаться, матерью его старшого. Война, тиф, недоедание так обобрали физически и без того хрупкую Настю, что она смогла создать новую жизнь, лишь отдав свою.

— А когда мы с Иваном Сергеичем здесь встретились. — продолжал Болотов после короткого молчания, — то и не знали сперва, что без малого однополчане. Разговорились как-то о делах давно минувших дней, он Иловайскую вспоминает, и мне Иловайская помнится, он Перекоп вспоминает, и мне.

— Ох, старик, может, хватит мемуаров? — с легкой досадой перебил Олежка.

Болотов решил, что Олежке тяжелы эти частые напоминания о больном отце, и дал себе слово не говорить о Шаронове. Но запрет, наложенный им на себя, обернулся долгим и нудным поучением: он невесть с чего стал назидать молодых в части потомства.

— Когда задумаете наследника построить, то с этим… — он щелкнул по бутылке, — ни-ни!.. Строжайшим образом… Я старый человек, меня стесняться нечего, лишнего не скажу, а за неделю надо с выпивкой кончать… Дело это такое, что на живом существе скажется. Тут шутить нельзя…

— Хорошо, что предупредили! — захохотал Олежка. — Когда мы решим продолжить род Шароновых, примем антабус.

— Хватит трепаться, — сухо сказала Надя.

— Зря смеетесь, — обиделся Болотов. — Вам каждый врач то же скажет…

Олежка не дал ему договорить:

— Бросьте, старик, что это вы — по каждому пустяку в амбицию? Давайте лучше выпьем!

Так и сделали, и сразу Олежка пристал: расскажи да расскажи из степного быта. А Болотов, как назло, ничего не помнил. То ли память отшибло, то ли такой уж серьезный стих напал, только все шутливые истории напрочь забылись. Но от Олежки разве отвяжешься, если он чего захочет?

— Расскажите про «пупайки»! — заранее смеясь, просил Олежка. — Мировая история!.

— Сколько у тебя пупайка? — начал Болотов, смутно припоминая, что у него и впрямь был такой рассказ. — У меня один пупайка… Как один?. Три… Да ведь один пупайка тебе, другой пупайка милиционеру… — привычно коверкая слова, бормотал Болотов как в бреду, не в силах вспомнить, что все это значит, кто с кого требует отчета в каких-то фуфайках. — А у меня один пупайка…

Но Олежка так хохотал, что не к чему было доискиваться смысла. Самое же странное, — Наденька вдруг прыснула и сказала с восточным акцентом получше самого