Не расти у дороги... - Юрий Васильевич Селенский

у велосипеда, а потертые, видавшие виды покрышки разномастными — одна красная, другая черная. Задние колеса были на цельных каучуковых шинах и некогда принадлежали роскошному фаэтону с крытым верхом. Сама телега была очень развалистой и широкой. Днище ее было обито старыми тюфяками. Черные лакированные оглобли, лихо, по-ямщицки размалеванная дуга, новенькие ременные вожжи и убогая, нищенская сбруя — все не вязалось, все было из разных опер.

Владелец этой странной повозки, известный всем перевозчик роялей Лева Агамов поднял Юрку, как ребенка, на руки. Юрка дрыгался, царапался, отбивался, но Лева осторожно, будто он пеленал любимое дитя, сложил ему руки на груди, прижал покрепче к себе и стал убаюкивать, грустно улыбаясь и подмигивая Гошке.

— Такой большой и сильный малчик, такой умный и смелый бьет маленького, бессильного и очень скверного заморыша. Вах, как хорошо, как правильно, — шептал он Юрке на ухо.

Юрка крутился и изворачивался изо всех сил, но руки человека, который заносил пианино на второй этаж, были, очевидно, могучими руками. Лева довольно долго убаюкивал мальчишку, время от времени повторяя:

— Ты успокойся, малчик, ты послушай меня. Мы сейчас возьмем кнут и вместе выпорем этого маленького, тщедушного злодея.

— Как зовут тебя, плохой малчик? — спросил он у Гошки. — Как тебе не стыдно обижать такого дылду?

— Я его не обижал, — всхлипнул злодей, — он первый начал. Он хочет изрубить мою пальму... Я правда не обижал его, дядя Лева.

Кто бы не знал Леву? Даже пьяные ломовики уступали ему дорогу.

Юрка дрыгался все сильнее, и тем сильнее сжимал его Лева, и Юрка начал сипеть и хныкать, а потом просить:

— Отпусти, гад! Божусь, я его не трону. Не дави...

— Вай! Как не тронешь? — сказал Лева, бережно, как стеклянного, ставя Юрку на землю. — Вот кнут, на, лупи, а я подержу, чтобы он не удрал. Сильный всегда должен бить слабого. На то он и сильный...

Почувствовав свободу, Юрка-Поп мгновенно скаканул в сторону и задал стрекача. И только с другой стороны улицы он погрозил Гошке кулаком и, отдуваясь, пообещал: «Все равно изрублю твою капусту!»

Лева сделал вид, что хочет догнать Юрку, и тот нырнул в первую калитку. Кто мог поймать Попа, если он на свободе? Он мгновенно вскарабкается на любую крышу и уйдет верхом, но Лева и не собирался за ним гнаться. Он потрепал за гриву свою лошадь, достал из широченного кармана горсть кураги и дал ей на ладони. Лошадь жевала курагу и благодарно помахивала головой, а Гошка вытирал поцарапанную щеку и зализывал ободранную болячку. Лева и ему протянул горсть кураги и спросил:

— Откуда ты знаешь меня, малчик?

— Вас все знают.

— Вах, это плохо, когда все знают. Ты здесь недалеко живешь?

— Угу, — кивнул Гошка, — мы с Попом на одном дворе живем.

— С каким попом?

— А с тем, который убежал.

— Такой маленький, и уже поп? — удивился Лева.

— Его Юркой зовут, а кличка у него — Поп.

— Вай, как нехорошо давать клички.

Спокойствие и добрый тон Левы — самого чудаковатого и загадочного человека — успокоил Гошку, и он, все еще всхлипывая и зализывая боевые раны, пояснил более подробно:

— Он сам-то не поп, понимаете, он Юрка, а дедушка у него был попом. Это не я так его прозвал, так уж вся улица зовет, что поделать?

— Ой, какая нехорошая улица. А отец у Юрки кто?

— Не знаю. Он этот — работответник...

— Ответработник?

— Да.

— А твой отец кто?

— У меня мать. Вы ей не говорите, что мы подрались. Я его не трогал, а он взял лопату и говорит: я порублю твою пальму, а я ее все равно спасу от всех. Вот она, посмотрите. — И Гошка, путаясь и повторяясь, принялся объяснять всю историю.

Лева слушал его, не перебивая, и когда понял, о чем сбивчиво плетет мальчишка, покачал головой:

— Зачем ты жалеешь дурную траву? Видишь, сколько ее вдоль дороги, разве всю спасешь?

— А вот куст, видите, какие листья? Это они еще маленькие, а вырастут осенью и будут большие, и пальма будет выше деревьев, тогда любой извозчик ее объедет. Да?

Лева смотрел на мальчишку вопросительно и грустно, но Гошка не замечал этого, он был весь во власти своей фантазии и тараторил, показывал, объяснял, что он хотел пересадить этот кустик в церковную ограду, где его никто не тронет. Он тут же схватился за лопату, но Лева остановил его:

— Вай, какой большой Гошка и какой глупый. Ее уже поздно пересаживать, твою пальму. Она далеко пустила корни, ты перерубишь их, и она пропадет.

— Нет, я буду ее поливать. Я ее попрошу, и она не пропадет. Она послушается меня.

— Если бы бог услышал все мольбы, то он бы умер от жалости, но не смог бы помочь людям. Мы сделаем по-другому. — Лева взял у Гошки лопату и принялся выкапывать булыжник. — Вот этот выкопаем, этот и эти два выкопаем. Да? И на дороге образуется яма — так? Я извозчик, моя телега на резиновом ходу. Какая телега! Да? Но я всегда объезжаю ямы, и все извозчики объезжают ямы. Кому охота сломать ось? Никому. И лошадь обходит яму. Да? Теперь каждый извозчик скажет нехорошее слово и дернет за вожжи. Все станут объезжать это место и перестанут задевать твою пальму. И тогда осенью на ней созреет — что?

— Финики, — прошептал Гошка, восхищенный сутью затеи.

— Постой. Не радуйся. Пока поди отнеси этот камень во двор и спрячь за амбар. И этот булыжник, и этот — все спрячь.

— А зачем их прятать?

— Ай-ай, Гошка никак не поймет. Если камни будут лежать рядом, то дворник завтра же заложит яму. А так ему надо идти, искать, тащить, копать песок, засыпать булыжники...

— Правильно, — просветлел Гошка. — У нас Митрич дворник. Он ленивый ужасть, его бабушка Маша черенком от метлы на работу выгоняет, он размордуй тетюшинский.

— Ай, как нехорошо ругаться и обзывать людей.

— Я больше не буду. Честное слово! Я теперь буду его называть как надо: «Доброе утро, Дмитрий Дмитриевич. Как спалось? Если желаете, я сбегаю вам за шкаликом».

— Вот и правильно.

Гошка принялся заметать следы совершенного деяния. Он быстро управился с этой работой, растащил и попрятал по самым глухим углам двора все камни и, вернувшись на улицу, вытаращил глаза. Лева стоял в траве на коленях и молился богу. Рядом с ним прогромыхала