Вечно молодой. Почему мы умны, талантливы и несчастны, или как найти себя в мире возможностей - Александр Некрасов

Он хочет быть первооткрывателем, новатором. Написать так, как раньше не писали. В 15 разных стилях. Вечные темы, поданные в новом ключе. Все постмодернистские фишечки и радикальная искренность. Что на самом деле он хочет? Признания, уважения, любви.

Сегодня он написал одну страницу. Завтра эта страница ему не кажется классной, он будет ее переписывать. А послезавтра он не напишет ни строчки. Потому что нет вдохновения. Муза не посетила. Он будет прибегать к разным техникам и препаратам, чтобы стимулировать эту музу. Но роману не суждено написаться. Пуэру нужно все и сразу, иначе бессмысленно.

Как поступил бы нормальный человек, мечтающий стать писателем? Он написал бы сначала рассказик, потом второй, потом десяток. Попробовал бы это издать. Потом повестушку. Скромную, но честную. И лет через 15 взялся бы за что-то крупное. А некоторые и вовсе пишут свой опус магнум под конец жизни. И то не факт, что он окажется признанным. Может, он будет гениальным только в его глазах, а остальные пройдут мимо – это нормально, такова жизнь. Но нет, это не путь Санька. Он много думает, страдает, строит невероятные концепты. Но снова ничего не делает. Страх провала сильнее желания творить. Пуэр не терпит ситуации, где его «великое» может оказаться просто «нормальным».

После Санек Никак не станет сценаристом. Его кумир – Чарли Кауфман. Новатор и затворник, написавший сценарии к таким фильмам, как «Быть Джоном Малковичем», «Адаптация», «Нью-Йорк, Нью-Йорк». Он грамотно вставляет самого себя в свои сценарии. Вот этот образ – вечно рефлексирующий невротик-интеллигент – Саньков нравственный ориентир. Он будет много думать, как сделать новаторский сценарий, от которого у всех бы засвистела фляга, но не сделает ничего.

Потом Санек кое-как закончит юрфак и даже поработает пару лет в офисе по специальности, где будет воображать себя Францем Кафкой, с кислой рожей перебирать бумажки, презирать всех вокруг и тайком писать посты в свой паблик в ВК. Но, в отличие от Кафки (тоже Пуэра, но это не помешало ему дослужиться до замначальника отдела) Санек Никак не станет порядочным юристом и уволится. Он уходит с работы, потому что работа – это структура. А структура – это смерть для Пуэра.

Потом Санек Никак не станет стендапером. Еще во время офисных будней он начнет посещать открытые микрофоны и влюбится в идею бунтаря-комика. А после увольнения он решит всего себя посвятить комедии. Он пишет, тренируется на публике, даже покупает комбарь с микрофоном и выступает на улице, перед десятком скучающих подростков. Кажется, прогресс. Санек пишет пять минут, потом десять. Он выступает год, два, три. Выкладывает выступления на ютюб, ездит на фестивали, его узнают комики из других городов, кажется, еще чуть-чуть, и он схватит бога за бороду. Вот он выступает сольно, едет даже в небольшой тур с напарником, его позвали в пару проектов. Но. Он слишком не терпит редактуры, не терпит компромиссов, не терпит формата. И его карьера не взлетает. Пуэр не выносит чужих правил – и в итоге саботирует даже то, что сам же создал. Он хочет быть сразу гением, открывателем первоформ, как Стюарт Ли. А его заставляют делать «смехоточки раз в тридцать секунд» и писать на понятные темы, немыслимо! Он устраивает скандал на съемках, начинает крыть матом зрителей, выступает нетрезвым. И его выгоняют из сообщества, по факту лишая пути. Параллельно у него заканчиваются сбережения, и приходится искать работу. Так Санек Никак закончил свою карьеру комика.

Дальше у Санька было еще много разных работ: аниматор, риэлтор, торговый представитель, монтировщик кондиционеров. Он пробует программирование, свой магазин на вайлдберис. Пуэр не умеет долго, не умеет скучно, не умеет через сопротивление.

Что-то из этого получается лучше, например, он издал самопальный сборник рассказов, а еще проработал в компании, производящей учебное оборудование, целый год. И поначалу даже получалось, командировки по всей стране, деловые встречи, заключенные контракты. Но затем снова что-то случалось и заканчивалось Никак. Потому что повторение – это пытка для Пуэра.

Потом был год, когда Санек Никак не мог вообще устроиться на работу. Это был мрачный для страны 22 год. Страна горевала, Санек тоже. Он подумывал обучиться на психолога, ведь это его страсть, хоть и отведенная на второй план. Ведь круче быть гениальным режиссером, чем психологом, верно? Он подумывал поступить еще после юрфака, но, зайдя на лекцию в соседний корпус, решил, что с такими кислыми харями он возненавидит и психологию тоже.

И вот, конец года, Санек лежит у себя в пустой квартире с облезлыми обоями и решает, следующий год просто не может быть таким. Тогда, в абсолютной пустоте, приходит мысль, которую Пуэр все детство гнал от себя: а может, я не режиссер, а просто человек, который хочет понимать себя и других?

Натренировавшись на нелюбимых работах, он умел сосредотачиваться, нужно было просто найти на чем. И тогда он решает завести канал на ютюбе. Параллельно он воспитывает волю изматывающими тренировками в спортзале по 5–6 раз в неделю. И вот, в марте 23 года выпускает первое видео. В июне поступает на психфак. Ну а дальше те, кто меня смотрят, знают, что было.

Хорошо было бы завершить словами: «Санек умер, я – выздоровел». Но это ложь. Пуэр не умирает. Он прячется. Дремлет в углу, греет свои амбиции, подсказывает шепотом: «А вдруг все-таки ты гений?..» Но теперь я его знаю. А это уже начало взрослой жизни.

Долгое время я ненавидел его, Санька, себя прежнего за потерянные годы. За распыленные дни, за испорченные шансы, за все эти фальстарты, которые начинались с «вот теперь точно», а заканчивались в луже обиды и стыда. Ненавидел за страх перед действиями, патологическую веру во вдохновение, эту вечную внутреннюю позу: «Я мог бы, если бы захотел». За бесконечные «завтра». Я смотрел на себя прошлого, как на бездарного самозванца. И сжимал кулаки: ну почему ты не начал раньше, не взялся, не остался, не дорос…

Но теперь мы подружились. Я не победил его, я взял его за руку. Он хотел быть особенным, потому что не чувствовал себя достаточным. Мечтал о гениальности, потому что не мог выдержать обычности. Не начинал, потому что думал: если провалюсь, значит я жалкое ничтожество. Проще было не пробовать – так сохранялась иллюзия величия.

Он просто звал меня в мечту, в миф, в голливудский блокбастер со счастливым концом. Теперь я слушаю его, но не позволяю рулить. Иногда он все