Китайская классическая проза в переводах академика В. М. Алексеева - Цюй Юань

и пыль… Какими-то клубами он валит и удручающе застаивается, суется в ямы и на двери наседает, кучи песка шевелит, мертвою дует золой… В исступление приводит грязью нечистот, вздымает всякое вонючее гнилье… Косой струей вползает он в *горшок с пробитым дном для окон и появляется в жилище человека. Поэтому, когда подобный ветер на человека попадает, сплошная мерзость нечистот, склубившиеся в ней тоска и омерзенье, бьет гнусной теплотой, с собой приносит сырость. Он в сердце вселяет страданье и горе, рождает болезни и жар причиняет… На губы попадет — растрескаются губы, на глаз набросится — ослепнет человек… У человека сводит рот, его тошнит и кашель мучит. Ни смерть, ни жизнь — и нет конца.

Вот то, что называю я женским, самочным ветром простого народа!»

ГОРЫ ВЫСОКИЕ ТАН

Поэма

Когда-то в старину *чуский князь Сян с поэтом Сун Юем прогуливались у террасы *Юньмэнской. Смотрели они на красивое зданье Высокой горы, называемой Тан. Над ним появилось какое-то облако, пар. Прямо горою вздымалось оно. Миг лишь один — изменило свой вид, мгновенье еще не прошло, а его измененьям не было конца. И князь тогда спросил Сун Юя: «Что это за пар?» Юй отвечал: «Это и есть то, что мы называем Утренней тучкой». Князь спрашивает: «Что значит Утренняя тучка?» А Юй ему: «Однажды наш покойный князь прогуливался здесь, в Высоких Танах. Он утомился, днем уснул. Во сне увидел какую-то женщину. «Я, — говорила она, — служанка величества вашего, князь; я — дева *Ушаньской горы и здесь, в *Гао Тане гощу. Я слышала, что государь изволит здесь гулять в Высоких Танах, и я желала бы для него здесь быть подушкой и постелью».

И князь осчастливил ее… Она, уходя, говорила ему на прощание так: «Служанка ваша, государь, живет на юге горы У, там, на одном ее утесе. Я рано бываю Утренней тучкой, а вечером поздно иду я дождем. Утро за утром, вечер за вечером я там пребываю, над горным утесом, под именем Башня Ярилы». Князь утром рано посмотрел туда — и было, как она сказала. Под этим впечатленьем князь соорудил ей храм, который и назвал Храм Утренней тучки».

Князь спросил: «Когда вот эта Утренняя тучка лишь появляться начинает, как выглядит она?» Юй отвечал: «Когда она только что выйдет, то пышною кажется, словно растущая прямо сосна. Когда же она понемногу на нас надвигаться начнет, то белым-бела, как красавица-женщина, что поднимает рукав свой от солнца в заслон и вдаль устремляется взором туда, где предмет ее думы. И вдруг, смотри, меняет лик: выскакивает резко, словно кони в четверке упряжкой бегут, и перья в бунчуках торчат. И холодом веет, как будто бы ветер подул. И стужею веет, как будто б шел дождь. Но ветер перестал, и нет дождя, и тучи нет нигде».

Князь спросил: «А вот сейчас, например, мое скромное величество не может ли тоже так погулять?» Юй отвечал: «Да, может». «А как же это, например?» — опять спросил он. Юй отвечал: «Высоко, ах как! Пресветло, ах как! И ах как далеко, коль подойти и посмотреть! И ах как широко! И как все стороны видны! Вся тварь земная чтит просторы эти, как прадеда и предка своего. Вверху совпадает оно с небесами! Внизу оно видно лишь в бездне морской: редкостно дивное, чудо чудесное и грандиозное нечто! Нельзя о нем судить и говорить…».

Сказал тут князь: «Попробуй мне и скромному величеству во мне все это в оде описать!» Юй говорит: «Так, так, извольте.

О великий массив Высокого Тана, Высокого Тана! С тобой совершенно нельзя никого и ничто сопоставить, сравнить! И Уские горы в величии их, и они не имеют ведь пары себе, да пары себе! Дорога по ним вся в изломах — один о другой, — и слой громоздится над слоем. Взойду я по острым скалистым уступам и вниз посмотрю пред собой, да, посмотрю-ка! И я очутился теперь над скопленьем воды под «большими холмами внизу. Как раз дождь с небес перестал, перестал, и взору открыты промоины все, сколько есть, собравшиеся в совместном течении струй. Свергаются воды, кипят и фонтаном бьют воды; отсюда — беззвучны они, беззвучны, струями бегут эти воды, ровнехонько, как-то бесцветно и плоско, бегут и все разом куда-то впадают. Воды разлиты повсюду — прямо моря, океаны, и льются они во все стороны разом, да, сразу целым сплетеньем глубоких, глубоких потоков несутся и неудержимо.

Налетает долгий вихрь и волны собою вздымает. Похоже — как будто прильнула к скале одинокая чья-то поляна. И видно, как бьются о берег валы, друг друга сражая, да, бьются; в расщелину тащат друг друга, опять и опять отступают, сливаясь в одно. Сплеснувшись, свирепо поднимутся водные выси, да, выси. И кажется, словно, плывя через море, смотрю я на камни — гряды последних пределов его. А камни, свергаясь огромным каскадом, трутся один о другой, да, трутся; их грохот, их каменный, каменный рев готов потрясти небеса. Огромные глыбы то в водных пучинах потоплены разом, то схлынет вода с них, то снова проглотит, проглотит; а пенные воды потоком, потоком высоко и резко летят. Воды разлиты теперь на равнине, воды кружатся и вьются, да, вьются; огромные волны несутся в движеньи воды непрерывном и мчатся, вздымаются, скачут друг друга сшибая, сшибая; и тучи, взметаясь, гремят и гремят раскатистым ревом.

Дикие звери в испуге бегут как попало, бегут; готовы скакать сломя голову, лишь бы подальше. Титр, пантера, шакал, носорог с дыханьем потерянным, с пастью, искаженной страхом; беркут и коршун, орел и сова то в воздух взлетают, то вниз заберутся. Лапы трясутся у них, бока распирает дыханье: куда им решаться теперь на то, чтоб добычу хватать без выбора, зря! Теперь и водные твари сушиться все лезут на мели под солнцем: одна черепаха с другою, и угорь, и сом — все в куче одной, друг на друге, то этак, то так; сверкают своей чешуею, топорщатся вверх плавниками и вьются, как змеи, и вьются, как змеи.

Теперь посмотрю-ка я вдаль с середины горы. Деревья вековые там зимой цветут; горят, горят, сверкают и сверкают, да так, что зрения людей того гляди лишат. И как блистательно цветут! Как будто звездные гряды! Мне ни за что их не изобразить до полноты. Кориловы чащи густейше-густы, каштаны цветут, прикрываясь листвой.