Неугодная жена. Школа для бедных леди Эйтлер - Ирина Манаева

Вскоре во дворе застучали топоры и завизжала пила. Из грубых, необструганных досок рождались длинные столы-лавки и простые табуреты - прочные и устойчивые, рассчитанные на детскую неусидчивость. Я ходила и лично следила за процессом, проверяя, чтобы высота парт соответствовала росту будущих учеников.

Одну из небольших комнат, выходившую окнами в тихий задний двор, определила как учительскую. Несмотря на то, что есть лишь я и Афа, нам потребуется свой уголок, где можно перевести дух, пообедать или посплетничать. Ещё одну комнату на первом этаже сделала личным кабинетом, количество классов позволяло. Комнату очистили и побелили особенно тщательно. Потом принесли старый, но крепкий деревянный стол из поместья и несколько простых стульев. На подоконнике поставила глиняный горшок с неприхотливой геранью, чтобы хоть немного оживить суровую обстановку.

Ещё одной немаловажной деталью стала игровая. Совместно мы разыскали старые, но чистые одеяла, которые постелили на толстый слой соломы. Здесь предполагалось проводить «Сказочные вечера». Отчего-то мне хотелось собрать детей вкруг себя и поведать истории своего мира. О Маленьком Муке, который сражался с невзгодами жизни, о Дюймовочке, что превозмогла все трудности, дабы стать счастливой, о гадком утёнке, превратившемся в лебедя.

В поместье на чердаке я разыскала целые деревянные игрушки и пару кукол. Видно, что раньше здесь росли дети. Принесла разноцветные лоскутки и нитки для рукоделия, на случай если девочки захотят после занятий обучиться и другому ремеслу. Что до мальчишек, я намеревалась решить этот вопрос с Мэтом, который то и дело чинил обувь или умело сколачивал табуреты.

Мне хотелось, чтобы каждый ребёнок, который придёт сюда, чувствовал себя не просто в школе, а в месте, где о них заботятся.

Наблюдая за тем, как преображаются комнаты, как из хаоса рождается порядок, чувствовала тихую радость. Мною двигала искренняя вера в то, что образование может изменить жизнь этих бедных детей. Каждый забитый гвоздь, каждая вымытая половица, каждая поставленная парта были шагом к нашей цели - дать этим маленьким душам шанс на лучшее будущее. Солнечный свет, проникавший сквозь чистые окна, казался благословением этому усердию и предвестником новой эры для старого флигеля.

Глава 48

Ночь обняла поместье мягкой бархатной тьмой. Мириады звёзд рассыпались по тёмному полотну неба, словно бриллиантовая пыль, тихо мерцая над моей головой. И даже казалось, что на свете есть счастье. Какие-то птицы переговаривались, а неподалёку завела вечернюю песнь цикада.

- Леди Маорика, пора ложиться, - из дома показывается зевающая Афа, смотря на меня красными от недосыпа глазами.

- Скоро буду, не хочется, чтобы эта ночь заканчивалась. Здесь так тихо и спокойно. А ты иди, весь день на ногах.

На моих коленях шаль. Уже третья. Первые две готовы и ждут своего часа, чтобы отправиться на ярмарку, которая будет через несколько дней. Не знаю, удастся ли выручить за них что-то. Надеюсь, я верну не только нитки, но и останусь в плюсе.

С тех пор, как мне дали деньги, прошло три недели. Я ничего не знала о судьбе странной девушки и её хозяина. Но каждую ночь молилась привычным богам, чтобы они даровали Карфу свободу, а Эйтлера заставили задуматься о содеянном. Но вряд ли такое чудовище способно на перемены.

Дверь за Афой закрывается, а я продолжаю работу. Какая-то тень бросается в мою сторону, и я ахаю от неожиданности, а сердце учащает бег.

Кошка. Маленькая чёрная кошка без единого пятна.

- Ты меня напугала, - облегчённо выдыхаю, убирая вязание на небольшой столик, что разместился рядом. Протягиваю руки к животному, но она отходит и будто зовёт куда-то. – Ты чья? – задаю сама себе вопрос, поднимаясь с места. И кошка спускается вниз по ступеням.

- Кс-кс-кс, - зову её, а из темноты на меня смотрят два жёлтых глаза, напоминающие маленькие луны. – Ну иди сюда, не бойся, - спускаюсь вниз, только в сумраке кошку не рассмотреть даже будь она белоснежной.

Здесь в темноте куда неприятнее находиться, чем на освещённой веранде, и я намереваюсь подняться обратно, когда слышу тихое и короткое.

- Маорика.

Замираю, всматриваясь в темноту, но зрение у меня не предназначено для такого. Кажется, будто вырисовывается небольшая фигура рядом со мной. Сердце заходится в испуге, а лунный свет выхватывает женское лицо.

- Далия, - произношу её имя, но она прикладывает палец к губам.

- Вы должны пойти со мной. Ему требуется помощь.

Она поворачивается, делая несколько шагов в сторону леса, а я оборачиваюсь, глядя на спокойное мерцание огней на крыльце. Тьма против света, и мне хочется выбрать последнее.

- Ну же, Маорика, - зовёт девушка. – Он ранен, ему требуется ваша помощь.

Правда или уловка? Девушка в прошлый раз исчезла, а теперь появилась из ниоткуда. Что если она заманивает меня, чтобы сделать что-то плохое? Почему я должна довериться ей?

Потому что дважды она тебя выручала.

Разум идёт в конфликт с чувствами, но я двигаюсь следом, пока не оказываемся на небольшой поляне, и я вижу мужчину, с которым была в саду. Только узнаю его с трудом.

– Карф, - произношу его имя, оказываясь рядом.

- Мики, это я, - звучит его низкий бархатистый голос, в котором слышится усталость и радость, и его ладонь находит мою. – Ты пришла, моя Мики.

- Что с ним случилось? – требую ответа у помощницы.

- Ваш муж.

Она рассказывает, как его держали в цитадели, требуя признаний. Но даже маги не смогли вытянуть из него правды, слишком он хорошо научился запечатывать истину внутри себя. Он не выдал ничего, что могло меня скомпрометировать, но за это поплатился собственным здоровьем.

Лицо представляло собой болезненное зрелище. Кожа, прежде гладкая и ровная, сейчас была покрыта багровыми и синеватыми пятнами, словно кто-то старательно рисовал на ней жестокие узоры. Один глаз почти полностью заплыл, превратившись в узкую щель, окружённую опухшей, пульсирующей краснотой. На рассечённой брови запеклась кровь, местами сливаясь с отёком и делая черты лица почти неузнаваемыми.

Губы были разбиты, уголки потрескались, а припухлость делала их неестественно вывернутыми. На скуле виднелась свежая ссадина, а другая щека выглядела чуть лучше, но тоже пострадала.

Вся картина говорила о жестокости и боли, о насилии, оставившем на лице