Криминальная патопсихология - Юрий Антонян
Конечно, при разрешении большинства процессуальных вопросов или при производстве тех или иных следственных действий потребуется не только психиатрическая диагностика нарушения психики, но и конкретная информация о том, какими патопсихологическими чертами обладает данное лицо, разумеется, вменяемое. Отсутствие или неполнота такой информации могут приводить к существенным ошибкам.
Давая оценку значимости психиатрических и патопсихологических сведений, сделаем одно немаловажное дополнение. Выше, определяя психические аномалии, мы отнесли к ним все расстройства психической деятельности, не достигшие психотического уровня и не исключающие вменяемости, но влекущие личностные изменения, которые могут иметь криминогенное значение. Дополнение же заключается в том, что психические аномалии (психические недостатки) имеют не только криминогенное значение – это ограничивает их роль криминологическими рамками, но и криминалистическое, уголовно-процессуальное, уголовно-правовое и исправительно-трудовое.
Так, М. И. Полшков, изучая вопросы защиты по делам лиц, страдающих психическими недостатками, пишет, что они оказывают отрицательное влияние на способность воспринимать, запоминать, воспроизводить обстоятельства дела, а также правильно ориентироваться в происходящих событиях. Вместе с тем М. И. Полшков считает, что для установления психических недостатков чаще всего нет необходимости в производстве экспертизы. Они могут быть удостоверены выпиской из истории болезни и другими медицинскими документами. И только в тех случаях, когда указанными способами невозможно установить наличие недостатка, а у следователя имеются основания предполагать, что недостаток у обвиняемого имеется, он должен прибегнуть к проведению экспертизы[241].
С последними соображениями трудно согласиться. В выписках из истории болезни и других документов в основном может быть указан лишь психиатрический диагноз. Однако для следствия, суда или лица, производящего дознание, этого совершенно недостаточно. Думается, что и законодатель не имел в виду только этот по преимуществу формальный момент. Здесь очень важно знать, какими конкретно патопсихологическими особенностями обладает данное лицо, как это влияет на его поведение, на его субъективные возможности участвовать в уголовном процессе, более того, на само совершение преступления. Поэтому можно поставить этот вопрос еще шире: если не знать указанные особенности, можно допустить тактические ошибки, например, при построении и проверке следственных версий, во время допросов, очных ставок, предъявления для опознания и т. д., что, в свою очередь, чревато нарушениями социалистической законности.
Здесь мы подходим к достаточно крупной проблеме – изучению личности обвиняемого и подсудимого, что давно вызывает интерес исследователей и имеет существенное практическое значение. Разумеется, в данном контексте нас интересуют патопсихологические особенности, но именно они, к сожалению, еще очень мало исследованы в криминалистическом и уголовно-процессуальном аспектах, в первую очередь из-за отсутствия адекватной патопсихологической информации. Между тем знание названных особенностей необходимо для успешного раскрытия преступлений, выбора и применения наиболее эффективных тактических приемов, решения многих процессуальных вопросов, оказания на обвиняемого или подсудимого воспитательного воздействия.
Конечно, патопсихологическая информация может быть получена не только из актов судебно-психологических или судебно-психиатрических экспертиз, но и из других медицинских документов, например материалов психоневрологических диспансеров, медицинских освидетельствований, со слов самого обвиняемого или подозреваемого, потерпевшего, свидетелей, при производстве обыска, осмотра, в результате изучения корреспонденции, сведений, имеющихся в милиции или в исправительно-трудовых учреждениях, и т. д. Следователь, суд или лицо, производящее дознание, непосредственно наблюдают обвиняемого, могут сделать собственные выводы о состоянии его психического здоровья. Однако здесь есть опасность впасть в ошибку, поскольку следователь, например, постоянно общаясь с ним на допросах и при проведении других следственных действий, формулирует в своем сознании определенные выводы о психологических особенностях обвиняемого, избавиться от которых, даже если они неверны, не всегда просто. Если же эти особенности связаны с психическими аномалиями, но недостаточно ярко выражены, следователь попросту может не придать им должного значения, необоснованно расценивая их лишь как странности характера, реакцию на травмирующие условия следствия и т. д. Отсюда ошибки и нарушения законности.
Очень важен вопрос о времени получения такой информации, в частности, для раскрытия преступлений. Так, некоторые предположения о наличии психических расстройств могут возникнуть уже при осмотре места происшествия, когда преступник еще неизвестен, но есть возможность выдвижения и проверки некоторых следственных версий. Этим же целям могут служить показания очевидцев, указывающих на необычные поступки преступника, на их внешне необъяснимый, нелогичный, экстраординарный характер.
Своевременное поступление патопсихологических сведений не ограничивается возможностями их применения только для раскрытия преступления и изобличения виновного. От того, как скоро они будут получены и насколько полно использованы, зависит успешное проведение отдельных следственных действий и обоснованное принятие процессуальных решений.
О том, насколько важно объективно и своевременно выявить наличие психических аномалий у подозреваемого и каких ошибок при этом можно избежать, говорит следующий пример.
М., 26 лет, подозревался в убийстве охранника завода, в чем признался на первом же допросе, но потом отказался от своих показаний, вновь признался и при выходе на место происшествия рассказал, как это произошло. Однако его показания не соответствовали другим важным обстоятельствам, установленным в ходе следствия, например о времени совершения преступления. При проведении судебно-психиатрической экспертизы М. пояснил, что признательные показания давал под воздействием следователя и работников милиции, которые, по его словам, запугивали его, угрожали, убеждали признаться, обещая, что его только направят на лечение. Под влиянием сотрудников милиции он признался и в совершении ряда краж. На допросе у прокурора категорически отказался от всех признаний в совершенных преступлениях.
Об М. известно, что он с детства был малообщительным, робким, не умел постоять за себя. Программу младших классов школы усваивал с большим трудом, во время устных ответов терялся, не мог ответить даже на простейшие вопросы. В 4-м классе оставался дважды, после чего был обследован психиатром и поставлен на учет в психоневрологическом диспансере с диагнозом «олигофрения в степени легкой дебильности». В связи с этим учебу продолжал во вспомагательной школе-интернате, где окончил 8 классов. При ответах в школе держался застенчиво, был послушен, добродушен, дисциплинирован, но пассивен, не мог защитить себя от нападок даже младших товарищей, на замечания старших реагировал болезненно – плакал, терял интерес к любой деятельности. После службы в армии работал слесарем. По работе характеризовался примерно так же, как и в школе. Малообщителен, стеснялся заговаривать с девушками. Часто жаловался на головные боли, был постоянно тревожен и боязлив, в ответ на замечания дрожал или плакал.
При проведении судебно-психиатрической экспертизы М. активности в беседе не проявлял, при необходимости ответить
