Злодейка желает возвышения - Аника Град

— "Послушная невеста", — произнес восзищенно Кэ Дашен. — Дерзкая чертовка. Даже в пасти тигра она умудряется строить рожи. А я ее...

Он не смог договорить слово " недооценил". Кэ Дашен и Шэнь Улан никогда не ладили.

— Она дает нам знак, — подтвердил Яо, все еще глядя на воду. — Говорит, чтобы мы не рвались их спасать сломя голову.

— Она права, — отрубил Кэ Дашен, отбрасывая свиток на стол. — Это классическая ловушка. Они хотят, чтобы вы, могучий дракон, полезли в нору к крысе. Один. Без армии. Это самоубийство и гибель для всего нашего дела. Мы не можем поддаваться. Мы должны идти по плану. Штурмовать город. Только так у нас есть шанс добраться до них.

— Я знаю! — Яо Вэймин резко обернулся, и его глаза вспыхнули синим пламенем. — Разумом я понимаю каждое твое слово, старый друг. Но как выбросить из головы ее образ? Как забыть, что там, в этой каменной могиле, мальчишка, за которого я клялся отдать жизнь? Как не чувствовать, что каждый миг промедления может стать для них последним?

Он с силой сжал чашу, и тонкая фарфоровая глазурь затрещала.

— И я почти уверен, — добавил он, и его голос стал тихим и ядовитым, — что это не почерк старой тигрицы Джан Айчжу. Она бы убила их моментально. Это почерк Шэнь Мэнцзы. Глупого, самовлюбленного шакала, который возомнил себя волком. Он наслаждается моим положением. Ему кажется, что он дергает за ниточки великого генерала Яо.

В словах генерала звучала не только боль, но и нарастающая ярость. Ярость на себя, за свою слабость, и на Мэнцзы, за его наглость.

Кэ Дашен внимательно смотрел на него. Он видел бурю в глазах своего генерала, видел борьбу между сердцем и долгом. И жалел, ведь он сам не допустил Шэнь Улан, когда она утром стремилась доложить о пропаже императора.

— Гнев — плохой советчик, господин, — выдавил он из себя. — Но и отчаяние тоже. Я не питаю симпатии к вашей избраннице, но не могу отдать ей должное. Она куда сильнее, чем вы думаете. Я видел, на что она способна. И она верит в вас. Раз она так написала, значит, у нее все под контролем. Не подведите ее.

Яо Вэймин закрыл глаза. Перед ним снова встал образ Улан — не плачущей и не молящей о пощаде, никогда он ее такой не видел, а с гордо поднятой головой и насмешливой улыбкой, бросающей вызов самой судьбе. Он глубоко вдохнул и открыл глаза. В них уже не было паники. Была решимость, выстраданная и закаленная в огне этой пытки.

— Хорошо, — прошептал он. — Значит, мы будем играть. Но по нашим правилам. И когда мы ворвемся в тот дворец, Шэнь Мэнцзы пожалеет, что вообще родился на этот свет.

Он и Кэ Дашен вернулись в шатер. Хэ Лисин уже проводили до повозок, чтобы с другими женщинами те спрятались подальше от города и будущего места битвы. Зато ввели обратно евнуха-посланца. Тот нетерпеливо переминался с ноги на ногу, явно желая поскорее покинуть лагерь.

— Кэ Дашен, — прищурился Яо Вэймин. — Задержи нашего гостя.

— Генерал, вы не имеете права! — ошалел евнух.

Но Яо Вэймин его проигнорировал.

— Окажи ему все подобающие почести, — продолжал он разговаривать со своим помощником, — но за ворота лагеря не выпускай. Пусть его господин поскучает в неведении. Подумает, что мы дрогнули и совещаемся. Змея, не знающая, куда скользнуть, становится уязвимой.

Его друг коротко кивнул, без лишних слов поняв стратегию. Унизительное молчание в ответ на наглый ультиматум — вот лучший ответ Шэнь Мэнцзы. Пусть шакал гадает, то ли его посла убили, то ли пьют с ним чай, то ли готовят в обмен на заложников.

Оставшись один, Яо Вэймин медленно опустился в кресло. Тело, закаленное в сотнях битв, вдруг почувствовало непомерную усталость. Он прикрыл веки, пытаясь отогнать наваждение, но под ними продолжали плясать тени: отрезанная прядь волос, иероглифы, выведенные дрожащей рукой, бездонный ужас в глазах матери Улан.

"Отдохнуть, — приказал он себе. — Хоть на пару часов. Завтра… нет, уже сегодня… нужны будут ясная голова и твердая рука".

Но сон бежал от него, как от преследователя. Он ворочался на походной кушетке, вглядываясь в потолок шатра, где плясали отсветы ночных факелов. Страх впивался когтями в горло.

Он уже терял брата-императора. Потерять еще и мальчика, и эту неукротимую, безумную, единственную женщину… это было выше его сил. Он, генерал Яо Вэймин, перед которым трепетала вся империя, чувствовал себя беспомощным, как ребенок, зажатый в тиски судьбы, которую не мог разбить своим мечом.

Перед рассветом, когда небосвод на востоке стал чуть менее черным, изможденное тело наконец поддалось, и сознание погрузилось в пучину тяжелых, как гранит, воспоминаний.

Ему снилось, что он снова стоит у подножия лестницы, ведущей к Запретному Городу. Всюду пахло дымом и запахом крови. Сердце его пылало праведным огнем ненависти к женщине в алом, что стояла наверху. Наглая, прямая, гордая, словно не она повергла Цянь в хаос, словно не она затеяла междоусобицу.

Он ненавидел ее за каждую каплю пролитой крови, за каждую сломанную судьбу. Но сквозь эту ненависть пробивалось странное, неискоренимое восхищение.

Как? Как она, сосланная и униженная, сумела пройти этот жестокий путь? От сосланной в глушь госпожи до всесильной императрицы и потом до регента? Это был путь тигрицы, одиноко пробивающейся сквозь джунгли интриг и предательств. И он, Яо Вэймин, был вынужден признать ее силу.

Он поднимался по ступеням. Она спускалась навстречу, ее алое платье развевалось, как окровавленное знамя. Их глаза встретились, и в ее взгляде он читал не страх, а вызов, смешанный с усталой обреченностью.

— Яо, когда ты стал мятежником? — спрашивала бесстыдно она.— Этого преступления тебе не спустят.

— Мятежником? — поразился он ее незамутненности. — А не ты ли, изменница Улан, повергла всю Цянь в пучину междоусобиц?

Он заметил, что это ее задело. Неужели демоница умеет признавать свои ошибки?

Он ждал от нее подвоха, коварства, но она лишь затравленно огляделась.

— Если я на все соглашусь, если признаю свои ошибки, ты спасешь Юнлуна?

Генерал едва ли не присвистнул.

— Пожертвуешь собой, ради юного императора? — насмешливо