Злодейка желает возвышения - Аника Град

— Я берег ее все это время, — сказал он тихо, не отрывая глаз от моего сокровища. — Хранил еще с того дня на рынке, когда ты, вся перепачканная пылью и отчаянием, бросила ее в грязные ладони аптекаря, как последнюю надежду. Я выкупил ее у него через час. Не знал даже, зачем. Просто… не мог позволить, чтобы она пропала. Не хотел, чтобы эта частица тебя канула в никуда.

Он поднял на меня взгляд. В его очах не было насмешки. Была лишь глубокая, бездонная усталость воина, дошедшего до конца пути, и какое-то новое, трепетное чувство, которое он еще не до конца понимал сам.

— Теперь она по праву твоя, — он протянул мне шпильку. — Вернее, всегда была твоей. Я был лишь… ее хранителем.

Я взяла шпильку. Металл, согретый его пальцами, казался живым. Я вспомнила тот день: свой страх, его высокомерный взгляд, унижение и яростную надежду. Как далеко мы ушли с тех пор. Как много крови, слез и предательства пролегло между тем мгновением и этим.

— Если боги будут милостивы, — сказала я,— я передам ее нашей старшей дочери. Расскажу ей историю о том, как ее отец, великий и грозный генерал, подобрал на грязной рыночной мостовой безделушку плачущей девчонки. И как эта безделушка стала самым дорогим сокровищем в моей жизни.

— В нашей жизни, Улан, — промолвил Веймин и прижал меня к себе.

Он был спокоен, невозмутим, обнял. Его губы коснулись моего виска, потом нашли мои губы. Этот поцелуй не был похож на те, что были прежде — поспешные, украденные в лагере, или страстные, продиктованные болью и страхом потерять. Скорее все походило на обещание.

Когда мы разъединились, чтобы перевести дух, он положил ладонь мне на щеку, и большой палец провел по мокрой от слез коже.

— Не плачь, — прошептал он. — Демоницам не пристало плакать в свою свадебную ночь.

— Демоница — обидное прозвище. И это не слезы печали, — ответила я, прижимаясь щекой к нему. — Это роса. Привыкай, раз приблизил к себе женщину. Плакать я буду много, а тебе придется искать причины. Я хочу верить, что ты способен со мной совладать.

Он улыбнулся. По-настоящему, широко, так что у глаз легли лучики морщин, которых я раньше не замечала. В этой улыбке не осталось ничего от надменного аристократа или сурового военачальника. Это была улыбка просто мужчины. Моего мужчины.

— Ты открыла сердце. Я обязан тебя угадывать. Ты устала, — констатировал он, и его руки снова вернулись к моим волосам, уже свободно ниспадавшим на плечи, чтобы распустить последние узлы и снять оставшиеся украшения.

Он вел меня к огромной кровати, застеленной шелками, помог мне снять тяжелый верхний халат, и его пальцы развязывали шелковые завязки с поразительным терпением. Каждое прикосновение сквозило любовью. .

Яо Веймин сам снял свой парадный кафтан, погасил все фонари, кроме одного, самого дальнего. Комнату поглотил мягкий, интимный полумрак. Лунный свет, пробиваясь сквозь решетчатые окна, рисовал на полу причудливый узор, похожий на иероглиф "двойное счастье". Мы оказались внутри этого узора.

Больше не было нужды в словах. Все, что можно было сказать, уже было сказано кровью, предательством, верностью и долгим путем друг к другу. Теперь говорили прикосновения. Его губы на моей шее, мои пальцы, вплетающиеся в его волосы. Шероховатость старых шрамов под моими ладонями, шелковистость моей кожи под его руками.

Он был удивительно нежен, эта нежность контрастировала с его исполинской силой и словно подчеркивала ее.

Через некоторое время, я прижималась к его груди, слушая, как утихает бешеный ритм его сердца, которое сливалось с моим в один спокойный, могущественный такт. Его рука лежала у меня на талии, пальцы слегка поглаживали шрам.

Он поцеловал меня в макушку и прошептал в темноту слова, которые стали финальной точкой в долгой книге нашей борьбы и началом новой.

— Спи, моя демоница. Буря закончилась. Теперь у нас есть только это — тишина, и лунный свет, и целая вечность, которую нам предстоит прожить медленно, день за днем. Вместе.

Эпилог

Яо Веймин

Яо Вэймин стоял на высокой террасе, что возвышалась над площадью перед павильоном тронного зала. Внизу выстроились в безупречные квадраты знаменные значки всех провинций Цянь. Гул многотысячной толпы, собравшейся поглазеть на исторический момент, доносился сюда приглушенным, подобно рокоту далекого водопада. Сегодня он, регент империи, должен был совершить последний в своей жизни официальный акт — публично вернуть Небесный Мандат тому, кому он принадлежал по праву крови и духа. Он возвращал власть императору.

Он не испытывал сожаления. Лишь странную, светлую пустоту в том месте, где десятилетие гнездилась тяжесть ответственности. Он выполнил свой долг. Выполнил сполна. И так устал от него.

Взгляд его скользнул к высокой фигуре в императорских золотых доспехах, стоявшей рядом.

Юнлун. Он уже не мальчишка, не испуганный щенок, как звали его враги, он вырос и был достоин звания повелителя. Теперь он Сын Неба.

Веймин смотрел на него и видел отголоски того ребенка, что дрожал в заброшенной деревне от страха, но поверх них — крепкую, выкованную сталь характера.

Юнлун научился многому. Политике — не по свиткам, а по шрамам на карте империи и в сердцах людей. Дипломатии — помня цену слов, данных наследнику Чжоу, ныне императору Суань Джэну, с которым у Цянь теперь был не самый прочный, но хотя бы настороженный мир. Но главное — он научился доверять себе, своему суждению.

Друзей у императора было немного. Горстка. Те самые мальчишки и девчонки из походного лагеря, что когда-то делили с ним скудные лепешки и играли в игры.

Он не забыл, как служанка предала свою госпожу. Помнил, как сладкие слова могут быть отравлены завистью. Поразительно, что он не озлобился, но и не доверял кому попало. Яо Вэймин никогда не вмешивался. Мудрый правитель должен уметь разбираться в людях сам. Юнлун стал мудрым.

Церемония началась. Под звуки древних гимнов, под мерный бой огромного барабана, Яо Вэймин неспешно со спокойным достоинством воина, знающего, что битва выиграна, вытащил из-за пазухи нефритовую печать регента.

— Император Юнлун, — голос его, привычный командовать на поле брани, прозвучал ясно и четко, разносясь над замершей площадью. — Десять лет назад Небо и воля твоего брата возложили на мои плечи бремя правления. Сегодня, видя, что дерево твоей мудрости окрепло, а корни милосердия углубились в почву этой земли,