Презумпция виновности. Часть 2. Свой среди чужих, чужой среди своих - Макс Ганин
— Второй раз обещает и не делает! — как-то посетовал Григорий Переверзеву. — Характеризует его неправильно… Раз договорились, так сделай, а если передумал, имей мужество в этом признаться, чтобы человек понапрасну не строил планов и не надеялся.
— Да он, кроме себя, никого больше за людей не считает! — с отвращением посмотрев в сторону Жмурина, сидящего в другом конце столовой, произнес Переверзев. — Мы все для него быдло! Один он великий и недооцененный финансовый гений. Для него кинуть партнера — как стакан воды выпить, а уж тебя — человека, про которого он забудет, как только ты исчезнешь из его поля зрения, — и подавно.
— Больше напоминать ему не стану. Это уже совсем неприлично, — с грустью подытожил Григорий.
— Вот и правильно, а то станешь как они, — Переверзев кивнул в сторону суетящихся вокруг Матвея шестерок и прихлебателей. — Посмотри: одни ему еду приносят; вторые доступ к нему охраняют, чтобы, не дай Бог, какая-нибудь шваль не подошла со своими вечными просьбами о деньгах; третьи в рот ему смотрят, каждое слово ловят и ржут как кони над его тупыми шутками, а четвертые сейчас в бараке вещи ему стирают и постельку убирают. Тьфу! — Переверзев сделал вид, что плюнул. — Противно смотреть! Он сейчас типа смотрящего в своем десятом отряде, но вот увидишь: скоро он захочет стать смотрящим за всей красной стороной. Уж больно лавры Космоса ему покоя не дают!
***
Первого февраля, ближе к вечеру, на зоне началось броуновское движение: стало известно, что завтра в лагерь приедет губернатор Тамбовской области. Его приезда ждали давно и анонсировали еще в конце прошлого года, но не случилось. А тут вдруг едет! С вахты просочилась информация, что он точно приезжает и, более того, будет ходить по колонии и заглядывать в бараки. Понаехали и прибежали все: руководство управы ФСИН в полном составе — от начальника до последнего заместителя, весь офицерский состав ИК-3 — даже те, кто был в отпусках и отсыпался после дежурства, руководители других колоний области.
Первым делом стали срочно вывозить мусор, скопившийся за три месяца. Всю ночь зэки убирали снег, а там, где его было слишком много, делали фигурный кантик. Все бараки драились с порошком, выделенным замом по тылу под роспись завхозов. Комиссия из управления службы исправления и наказания не вылезала с красной стороны и промки, стараясь контролировать каждое действие местных руководителей. В сварочно-сборочном цехе наспех соорудили выставку достижений Тамбовского ФСИН. Из других колоний были срочно доставлены образцы выпускаемой ими продукции и красиво расставлены в зале цеха. Привезли даже манекены, которых одели в образцы одежды и обуви, произведенные на всех зонах Тамбовщины. Когда бугор металлического цеха Габриэлян, руководивший наведением порядка в выставочном зале, заинтересовался ботинками, это заметил полковник из Тамбова и подошел к нему.
— Нравится? — спросил офицер из управления.
— Конечно, нравится! — искренне ответил Габи. — Удобные, теплые, на высокой подошве! Не то что наши ботиночки, в которых уже при минус пяти ноги стынут, а после трех месяцев носки подошва отрывается.
— Можете приобрести их в вашем ларьке, — гордо пояснил полкан, на что Габриэлян посмотрел на него с удивлением.
— Таких у нас в ларьке отродясь не было! Иначе бы все блатные и сидящие по статье 159 в них уже рассекали по морозцу, — с ехидцей сказал бугор.
— Я проверю! — смущенно ответил управский и быстро ретировался.
К Юре — видеокруту в клуб заглянул для проверки помещения лично сам Болтнев и спросил, почему у него в каморке все так убого, почему он не делает там ремонт.
— А зачем мне это надо? Мне осталось сидеть четыре месяца, и ни на какое УДО я уже не рассчитываю, — ответил Юра.
— Понятно, — по-деловому отреагировал начальник колонии. — Тогда к тебе никаких вопросов нет, а только совет: найди кого-нибудь со статьей 159, и пусть он сделает ремонт за свои деньги. Только ничего ему не обещай!
— Я сам по ней сижу! — осуждающе произнес Юрий.
Болтнев промолчал, развернулся и ушел.
Работники промки снялись с работ в четыре утра, дневальные и уборщики даже не ложились: потемкинские деревни и рядом не стояли!
Гриша — так, чтобы слышали тачкованные[139] стукачи, — озвучил в отряде, что собирается задать губернатору 4 вопроса, а именно:
— «Почему-то администрация разделила нас на красных и черных, а теперь черное большинство нас не пускает в баню, так как мы „шерсть“[140]? По распоряжению Тамбовского управления ФСИН у нас в бараке, как и в других, сняли водонагреватели, тем самым лишив нас горячей воды. В связи с этим вопрос: где и как нам мыться и стираться?»
— «Почему в колонии не соблюдается трудовое законодательство?»
— «Почему нет возможности получить больничный лист и выплаты по нему, врачами не прописывается постельный режим и все болезни лечат аспирином и активированным углем?»
— «Почему в колонии не работает антимонопольное законодательство? Пример, начали выпуск в промышленной зоне кур гриль, копченых кур и сала. Сразу же запретили эти товары в передачках. А ценообразование в нашем ларьке — вообще отдельная тема для разговора. Хотелось бы проверить, на основании чего и как выставляются ценники на товары в магазине при колонии».
Утром перед проверкой Тополева вызвал к себе в кабинет Самсонов — бывший начальник восьмого отряда — и утвердительно заявил, что у Григория нет вопросов к губернатору.
— Еще как есть! — нагло и самоуверенно ответил Гриша. — И много!
— Тогда тебя не будет в строю во время его визита в отряд, — со злостью заявил Самсонов.
— Я и в строю буду стоять, и вопросы задам! — продолжил в том же тоне Григорий. — И если вы ко мне относитесь как к говну, то почему я к вам должен относиться лучше?
— Если не хочешь по-хорошему, значит, будет по-плохому! — скрежеща зубами, произнес бывший отрядник.
— Если вы намекаете на штрафной изолятор, то только представьте себе, как я буду там орать и привлекать к себе внимание, — с удовольствием и даже каким-то цинизмом отреагировал на угрозу Гриша. — Я потребую вызвать к себе всех, кого только возможно: от уполномоченного по правам человека и прокурора — до самого губернатора. Объявлю голодовку, порежу себе вены — в общем, веселье вам обеспечу по полной программе. Только попробуйте меня тронуть, и ваша
