История Майты - Марио Варгас Льоса

Марио Варгас Льоса

История Майты

Mario Vargas Llosa

HISTORIA DE MAYTA

Печатается с разрешения MISTI COPYRIGHT S.L и AGENCIA LITERARIA CARMEN BALCELLS, S.A.

Mario Vargas Llosa HISTORIA DE MAYTA, 1984

Перевод. А. Богдановский, 2025

Издание на русском языке AST Publishers, 2026

Пролог

Этот роман обязан своим появлением на свет краткой заметке, напечатанной в начале шестидесятых в газете «Монд» и рассказывавшей о том, как некий младший лейтенант, какой-то профсоюзный деятель и горсточка школяров устроили в перуанской сьерре мини-мятеж, который был почти сразу же подавлен. Спустя двадцать лет я воссоздал эту историю, подкрепил документами, украсил фантазиями, имея в виду показать две противоборствующие ипостаси литературы, которая то облекается в одежды исторической науки, то блистает чистым вымыслом.

Историю Майты нельзя понять в отрыве от времени и места действия, от тех лет, когда в Латинской Америке среди нетерпеливых идеалистов авантюрного склада (к их числу принадлежал и я) обрела непреложность религиозного догмата идея, будто свободу и справедливость можно завоевать только силой оружия. Эта иллюзия пролила реки крови, уничтожила множество благородных молодых людей, привела к власти свирепые военные диктатуры и в конечном счете лет на двадцать отсрочила демократизацию Испанской Америки. Однако роман рассматривает эти вопросы лишь под углом своей центральной темы – двойственной природы вымысла, который, внедряясь в политику, извращает ее суть и пропитывает насилием, тогда как образы, созданные им в литературе, напротив, волнуют и обогащают, помогая нам жить. Внешняя сторона дела всегда обманчива; я склоняюсь к мысли, что этот роман, хуже всех прочих понятый и неправильно истолкованный, – самый литературный из всего написанного мною, хотя его оголтелые хулители усмотрели в нем – о, эта вездесущая идеология! – лишь злобный политический выпад.

Я писал его в 1983–1984 годах в Лиме и в Лондоне, и когда закончил работу над ним, неожиданная встреча с живым воплощением Майты заставила меня переделать последнюю главу. Этот человек, все на свете повидавший и ничего не помнивший, в растерянности выслушал мой рассказ о своих славных деяниях.

Марио Варгас Льоса,

Лондон, июнь 2000-го

I

Утренняя пробежка по набережной Барранко, когда ночная сырость еще пропитывает воздух и скользким блеском покрывает тротуары, – прекрасное начало дня. На дворе еще лето, но небо серо, потому что солнце не показывается над крышами квартала раньше десяти и туманная дымка размывает очертания предметов, растушевывает контуры чаек и пеликана, пересекающего в полете скалистую кромку берега. Море – темно-зеленое, свинцово-дымчатое, покрытое клочьями пены – размеренными волнами накатывает на берег. Порой, подскакивая на волнах, покажется рыбачья шаланда, порой дунет ветер, разгонит тучи, и тогда вдалеке откроются Ла-Пунта и землистые острова Сан-Лоренсо и Фронтон. Пейзаж красив – если смотреть на природу и птиц. Потому что созданное человеком – уродливо.

Уродливы эти дома – подобия подобий, – которые страх душит решетками, оградами, сиренами и прожекторами. Теснится лес телеантенн. Уродливы горы мусора, которые громоздятся за поребриком Малекона и расползаются по всему берегу. Кто виноват, что в самой фешенебельной части города, на самом видном ее месте, возникают эти навозные кучи? Кто-кто? – Безответственность. Почему хозяева не запрещают прислуге вываливать отбросы чуть ли не под самым носом у них? Потому что знают: запретишь этим – придут другие, вываливать будет соседская прислуга, или садовники из парка Барранко, или даже водители мусоровозов, и на бегу я вижу, как они опорожняют мусорные баки здесь, вместо того чтобы везти их на муниципальную свалку. Потому приходится смиряться с ястребами, с тараканами, с крысами, со смрадом этих помоек, и я воочию вижу, как они возникают и растут, как роются в них бродячие собаки, как роятся над ними тучи мух. И за последние годы я уже привык видеть рядом с бродячими псами беспризорных детей, бездомных мужчин и женщин, которые увлеченно и деловито копошатся в этих отбросах в надежде чем-нибудь поживиться – что можно поесть, продать, надеть. Нищета, бывшая прежде исключительной принадлежностью трущоб, а потом распространившаяся и на центральную часть города, ныне захватила всю Лиму, включая даже фешенебельные богатые кварталы Мирафлореса, Барранко, Сан-Исидро. Живешь в Лиме – привыкай к ее нищете и грязи, а не то рехнешься либо покончишь с собой.

Однако я уверен, что Майта так никогда и не привык. Выходя после уроков из Салезианского колледжа, прежде чем сесть в автобус до Магдалены, где жили мы оба, он подбегал к дону Медардо, оборванному слепцу с расстроенной скрипкой, вечно стоявшему на посту у дверей церкви Пресвятой Девы Марии Заступницы, и отдавал ему хлеб и сыр, которыми святые отцы наделяли нас на последней перемене. А по понедельникам давал ему реал – наверное, из карманных денег, полученных в воскресенье. На беседе перед первым причастием он озадачил падре Луиса вопросом в упор: «Падре, почему на свете есть богатые и бедные? Разве не все мы Господни дети?»

Он постоянно твердил о бедняках, о слепцах, о паралитиках, о сиротах, о полоумных бродягах, а во время нашей последней встречи, когда мы – давно уже не одноклассники – пили кофе на площади Сан-Мартин, спросил меня: «Ты замечал, сколько в Лиме нищих? Тучи, толпы…» Еще до его знаменитой голодовки многие в классе думали, что он станет священником. В те времена нам казалось, что забота об отверженных – это дело людей, собирающихся принять постриг, а не революционеров. И о религии мы знали довольно много, о политике – мало, а о революции – абсолютно ничего. Майта был курчавым толстячком, с редкими зубами, с плоскими ступнями, которые при ходьбе выворачивал наружу наподобие стрелок, показывающих без десяти два. Носил короткие штаны, джемпер в зеленую крапинку и теплое кашне, которое не снимал даже в классе. Мы изводили его за то, что он постоянно заботился о неимущих, за то, что прислуживал на мессе, за то, что так усердно молился и крестился, за то, что так скверно играл в футбол и особенно – за то, что его звали Майтой. «А вы – соплежуи», – отвечал он. Он был из семьи очень скромного достатка, но все же не самым бедным в классе.

Наш Салезианский колледж напоминал казенную школу, потому что у нас, в отличие от колледжей Санта-Марии или Пресвятой Девы Заступницы, учились не белые, а дети из нижних слоев среднего класса – сыновья мелких служащих, чиновников, офицеров в невысоких