Если ты никому не нужен... - Петр Искренов
2
На рассвете я как будто заново рождался. На размытой грани между ночью и утром по больнице кто-то лениво шагал, где-то стучали двери, сумрак исчезал, и я засыпал… Восторженный крик медсестры: «Пора, градусники!» — пробуждал меня. Она вбегала в комнату, будто за ней кто-то гнался.
Начинались обычные утренние процедуры. Начинался день, мой короткий бесконечный праздник. Я встречал его свежим и счастливым, как никогда до сих пор.
Я ехал на трамвае, покупал булочку, жадно пил кофе, каждая клетка моего организма просыпалась, тело наполнялось незнакомой доселе энергией, мои мысли, ясные и быстрые, лихорадочно работали. Зная, что остались считанные часы счастья, я старался не упустить зря ни минуты. Тем более, что меня жалели, хотели списать. А я вопреки всем страданиям был живым, дееспособным, мне хотелось… Надо было доказывать.
Полковник Кириллов после того, как несколько раз сказал: «Чувствую, это твое дело бородой зарастет!», неделю тому назад сам предложил мне: «Почему бы тебе не передать дело помощнику, а сам бы… ребенком занимался». «Если вы заставите меня сделать это, — сказал я ему, — мне крышка». Если бы это предложил кто-то другой, я закричал бы во все горло, но с Кирилловым так нельзя было. Ему я должен был сказать правду. «Я открыл этот счет, — добавил я. — Я его и закрою. Для меня это очень важно».
Где-то глубоко во мне жила еще вера, что если мне удастся нащупать следы человека, давшего снотворное тому огромному и красивому мужчине, если мне удастся найти его среди огромного множества людей вокруг меня, то и врачи наконец-то смогут обнаружить невидимого «убийцу», скрывающегося в крови моего сына. Их победа каким-то странным образом полностью зависела от моей. Если я не смогу сделать это, то ничего надеяться и на выздоровление сына. Упрямство и суеверие давали мне силы.
Иногда в минуту отчаяния я думал: «Возможно, что мальчик не выздоровеет, возможно, что произойдет самое худшее, но если врачам удастся обнаружить проклятый вирус среди своих сомнений, и впредь они будут воевать с ним все успешнее, я буду отомщен». На этой земле жил не только мой мальчик. Я ненавидел до бешенства этот таинственный вирус, он мне снился даже: гадкое безглазое пресмыкающееся, — я пытался его схватить, растоптать это скользкое и липкое существо, но оно постоянно ускользало от меня.
В эти минуты ожесточенного отчаяния в моем мозгу проскакивали огромные и яркие, как разряды высокого напряжения, хаотические мысли о своей профессии. Какой толк, что мы так стараемся в этом затянувшемся розыске? Красавчик мертв давным-давно, и ничто не в состоянии вернуть его на этот свет. Даже если мы узнаем кто сбросил его с крутого склона Перловской реки в небытие, кого это касается? «И вообще, — думал я, — вроде солидная мы фирма, а как посмотришь — самое обыкновенное отделение похоронного бюро».
Эти мысли как будто успокаивали мой гнев, заглушали недовольство собственным бессилием (розыск безуспешно тянулся уже третий месяц), но как только я пытался представить себе человека, подносившего смертельную чашку, я видел его улыбку, только улыбку. Пока я не знал кто убийца, мужчина или женщина, но как только я видел улыбку, то сразу доходил до бешенства…
Если его вытащить на белый свет, — думал я, — тогда все поймут, что так нельзя.
И на самом деле наш розыск за это время не продвинулся ни на шаг после того неудачного допроса Розалинды. Оказалось, что ее муж не выносил из института никаких документов, все было на месте, а рукопись, которую он старательно прятал во время нашей встречи, представляла собой расширенные тезисы нового учебника физики. Гигант готовился к участию в конкурсе по написанию учебника и верный своим привычкам, прятал все, до чего дошел сам, думая, что в мире нет ничего гениальнее.
Нам не удалось обнаружить следы Красавчика ни в одной из картотек: ни среди преступников, ни среди строителей, ни среди студентов, ни среди рассеянных граждан, которые забывали вовремя платить за электричество.
Никто не интересовался им. А он был молодым, сильным, необыкновенно красивым. Только одно имя — Жоро, хоть головой бейся, если других дел нет. Много раз я думал, что зашел в тупик и был готов отказаться, сдать дело в архив. Только глупый сговор с судьбой: «Я должен победить, чтобы мой сын выздоровел», — останавливал меня. Единственно в утренние часы, когда я покидал больницу и до самозабвения пил кофе, уверенность возвращалась ко мне. Только они как-то тихо и издалека подсказывали мне, что стоит потрудиться.
3
В это утро кондитерская, в которую я обычно заходил, была закрытой. Я бродил по улицам, мне не хотелось портить хорошее настроение в первых попавшихся заведениях, где я рисковал отведать безвкусной холодной бурды. На площади Ленина модно обставленное кафе привлекло мое внимание. «Может, и дорого, — подумал я, — но выглядит шикарно…» И я вошел.
Входя я заметил мужчин, сидевших в углу. Их было более десяти. Плотно прижатые друг к другу, они теснились вокруг стола. Их грубые, рано состарившиеся лица указывали на то, что накануне они явно выпили лишнее. Их голоса звучали несдержанно. Они словно перекрикивали друг друга, чтобы разогнать сон. Одетые в ветхую, поношенную одежду, мужчины держались подчеркнуто чинно, но их уверенные манеры внушали другое: «Не верьте тому, что видите…»
Среди них выделялся парень лет двадцати, точнее определить его возраст было трудно, изящный и тонкий. Его лицо было маской скрытой наглости, которая наверное и помогала ему выжить среди этих мужиков. Модные джинсовые тряпки просто выдавали ярлыки валютных магазинов. Мальчик стремился властвовать над этой толпой — все время командовал, отвергал пренебрежительными жестами слова своих товарищей. Он не находил себе места: то садился, то вставал, двигал стаканы на столе и тоном, не терпящим возражения, поучал официантку, покрикивая на нее. Мужчины с ленивой снисходительностью следили за его дерзкими выходками, под которыми проглядывалась нерешительность человека, которому часто попадает. Каждое движение мальчика, хотя и выглядело слишком самоуверенным, как-то нелогично прерывалось — во времени, в почти незаметных
