Если ты никому не нужен... - Петр Искренов
Когда я позвонил жене в санаторий и, скрепя сердце, сказал ей о болезни сына, о предполагаемом диагнозе, она возмущенно отрезала: «Ерунда!»
Приехала она сразу и собралась идти ругаться, убежденная, что врачи, как всегда, ошибаются. Жена намеревалась указать им на ошибку, при этом не жалея язвительных слов. Но как только увидела сына, всхлипнула: «Как ты смог допустить это!» Ее слова глубоко вонзались в меня, и на них уже начали появляться слабые ростки чувства моей виновности, доводили меня до умопомрачения… Я не знал куда смотреть и что делать.
Иво сокрушенно наблюдал за своей матерью, ее плач, наверное, бередил задремавшую в нем боль. Он щурил глаза и сердился. «Зачем ты ее вызвал?» — спрашивали его глаза. Я не знал, что ему ответить.
Когда мы с женой пришли домой, я попытался ее успокоить: боялся за ее сердце… Она ходила по комнатам, совсем не слушала меня, подавленная своими мыслями, кусала губы и все время повторяла: «Почему только нам так плохо, господи… Только нам…» Я попытался привести ее в чувство. В ответ на это она чуть не упала в обморок у телефона, позвонила кому-то и проплакала в трубку: «Нефрит…» На другом конце провода, наверное, растерялись: «Как… Когда… Кто…» Жена всхлипывала: «Иво! Иво!» — и не могла успокоиться. Час или два она выплакивала свое горе по телефону и напрасно ждала, что хоть кто-нибудь опровергнет страшный диагноз, подскажет выход…
Но никто ничего… Только испуг, глупые восклицания, всхлипы.
Жена встала, опять прошлась по комнатам. Ее взгляд остановился, ее скулы окаменели. «Какой у вас тут беспорядок!» — она рассердилась и я понял, что она наконец-то взяла себя в руки и опять готова твердо смотреть судьбе в глаза.
Утром ее многочисленные подруги ждали нас у здания ИСУЛ. Они боязливо пожимали мою руку, будто боялись заразиться. «Как вы могли… Как могли упустить его?» — вторили они друг другу будто сговорились между собой, и больно задевали мое чувство виновности.
С этого дня моя жена начала днем дежурить у кровати сына. Она подолгу, с выяснением всех подробностей разговаривала с врачами, расспрашивала матерей других детей, звонила мне на работу в любое время: «Мне сказали, что ему нужно есть арбузы… В большом количестве…»
«Хорошо, — отвечал я, — сейчас побегу на рынок…» «Если надо, купишь и три вагона, — кричала она сквозь слезы. — Они нужны твоему сыну!» «Куплю, — говорил я, — толку-то мало». Я обещал ей в ближайшие дни разгрузить у входа в больницу вагоны яблок, винограда, тыкв…
Как слепые мы тыкались то туда, то сюда — кто только не давал нам советы в эти дни — искали лекарственные травы, встречались со знахарями, призывали на помощь семейные воспоминания, легенды, суеверия, сны…
А сын по-прежнему лежал отчаявшийся, стиснув зубы. «Нет смысла! Не хочу!» — повторял Иво и, может быть, был прав: все, что он съедал, все, что выпивал, потом со рвотой выходило наружу. Его рвало долго, мучительно, до крови. Руки безжизненно лежали на кровати — посиневшие и исколотые иглами от капельниц, при помощи которых через вены ему вливали глюкозу, кровяную плазму и многое другое. Он следил лихорадочным взглядом за дрожащими в трубках капельками, как будто считал их. «Когда же все это кончится?!» — стонал он. «Что именно?» — спрашивал я его, не поднимая глаз. «Все!» — вздыхал он. Этот вздох леденил мне сердце, останавливая дыхание. Я до боли напрягал свои мышцы, и это отчаянное движение оживляло мое сердце. Что бы ни случилось, оно должно биться. Я должен спасти сына.
Пока я лежал одетый в больничной кровати, а на улице дышала ночь и выбрасывала из своего нутра густые волны мрака, пока я напрягал слух, пытаясь уловить слабое дыхание мальчика, во мне снова вырастали мучительные вопросы, которых я старательно избегал днем. «Каким образом произошло все это? Когда? Почему я не заметил первые признаки, еще слабую тень болезни?» — спрашивал я себя, не находил ответа и чувство безысходности и вины комом вставало в моем горле.
До этого я жил с гордым чувством, что я чуть ли не самый нужный человек, что я жутко проницательный, знаю все и могу все. Я бесцеремонно вмешивался в судьбы людей, ворошил их, ради правды о какой-нибудь смерти. Я мог говорить кто прав, кто нет. Мне подчинялись, снимали шляпу, смотрели мне в глаза, от моего слова зависело многое… Служебное удостоверение открывало и запертые на замок двери.
И вот теперь я лежал рядом с сыном, рядом с самым дорогим мне человеком, и ничем не мог ему помочь. Мои смелость и самоуверенность, знания, опыт в этой комнате не имели никакого веса. У меня не было даже самого обычного пропуска в жизнь.
Иногда меня охватывало ужасающее чувство, что дыхание сына оборвалось навсегда, я в панике тряс мальчика. «Оставь меня!» — стонал он, и этот стон, который раньше причинял мне боль, сейчас звучал, как прекраснейшая музыка. Иво тонул среди белых складок кровати, и сам он был как белая безжизненная складка. Я протягивал руку, чтобы убедиться, что глаза обманывают меня, одеяло выглаживалось под моей ладонью, куда бы я не протягивал руку — везде оно было гладким, как будто под ним ничего не было. «Как же так?» — отчаянный крик застревал в горле. — Как же так? Как же так?» — я истерично шарил по постели. «Оставь меня наконец в покое!» — его крик вырывал меня из кошмара.
Я затихал в постели, вытирал пот… «Лишь бы прошло! — повторял я. — Только это… И это!» — впервые следующий день казался мне союзником. Я был убежден в его помощи. Раньше мне было наплевать на него, я сам определял события, и ничто не могло застать меня врасплох. На будущее я откладывал свои неприятности, утомляющие мелочи своего бытия. «И завтра будет день!» — говорил я себе и это полностью успокаивало меня. Но сейчас это же самое время приобретало плоть, оно становилось живым, я слышал его шаги, оно наполняло меня доверием, уважением к себе, дышало мне в лицо и это возрождало во мне надежду. «Все образуется… Лишь бы это прошло… И это… И это!» — я боялся назвать тревоги, ужасы и кошмары, мучившие меня своими именами, «Это» — было достаточно.
