Флоренций и прокаженный огонь - Йана Бориз

Все снова развеселились, на веранде стало шумно и задорно, дамы принялись шутовски кокетничать, закатывать глаза и шуршать обертками от конфект. Саше однозначно нравилось.

– Да и мне тоже Леокадия Севастьянна давеча рассказывала об оном. Только про сад речи не шло, исключительно про брачующихся. – Флоренций пододвинул табурет и уселся напротив барынь. Он с каждой минутой терял надежду повстречать здесь Янтарева и теперь желал получить протекцию к оному господину. И никто не мог устроить ее лучше разлюбезных сплетниц. – Вы верите в ее систему?

– Не только верим, но и имели честь убедиться на примерах. – Алина Панкратовна устроилась поудобнее на кушетке. Она уже опорожнила стакан и теперь желала проповедовать. – По молодым летам вы, батюшка мой, не удосужитесь помнить кузена покойной Иды Самойловны Бойкой, нашей добрейшей соседки. Он наезжал сюда по несколько раз в год проведать родню и поторговаться за овечью шерсть. У него на землях сплошные покосы, оттого бесчисленно овец. Так вот, батюшка, лет двадцать пять тому этот сударик венчался с моей сестрицей Ириной Панкратовной (земля ей будет пухом). Ириша у нас была младшенькая, избалованная, тоненькая как стручочек, легкая как перышко. Такую нежную и отдали ироду Демиду Агапитычу. Нет, он ее не обижал, руки не поднимал, ругательствами не обихаживал. Просто скучал с нею, а без нее веселился так, что дым стоял коромыслом. Выпить любил, покуролесить, в шалманы наведывался, играл. Нальется до одури и ну девок молодых за мягкие мяса щипать. Однажды мужик ему поперек слово вставил, так Демид Агапитыч вздыбился, плеткой давай махать, заставил бедолагу раздеться догола и лезть в прорубь. А на дворе зима, снег, метель. С соседями тоже лаялся за копейку или просто так. Особенно спьяну. Ириша моя кроткая все уговорами его, лаской пробовала усовестить. Он ее и слушал, и не слушал. Она перестала знаться с ближними, затворилась, сидела в горнице, аки птичка в клетке. Вскоре ей занедужилось, а после и отдала Богу душеньку свою безгрешную. Мы похоронили ее как полагается и про зятя забыли. У меня уже детки подрастали, не до него. Да и вообще, не ко двору он нам пришелся. Потом еще одна жена у него была, из купеческих. С ней он тоже не помягчел нравом, бурогозил – на полгубернии шум стоял. Та супруга умерла родами, тоже не сдюжила. А потом узнаем: ба! Да он в третий раз сходил к венцу. Взял простую, из крепости. Что не стал долго горевать, то понятно. Дитя от купчихи осталось, девочка, ей нужен женский пригляд. Но как наш Демид-то Агапитыч при бабе изменился! Шелковый, обходительный, слова громче положенного не молвит. Беленькую вовсе забросил, лицом посветлел и будто успокоился. Люди говорили, что новая жена поначалу с ним вместе пила да хулиганила, тарелки била, простыни на куски драла. Он перестал буянить, вот и она присмирела. Теперь живут примерно, оба счастьем светятся. Я сама видела, когда они на похороны Иды Самойловны приезжали. Даже словом перемолвились мы, ласковым таким, безгрешным. Иришу добром помянули. Я рассказала это матушке Леокадии Севастьянне, она и разложила по полочкам. Первые две жены, говорит, были слабыми против его крутого нрава, сдались, не шкнили. Ему с ними скучно, он будто один выступает, весь домашний театр на нем одном. А третья ему под стать: он в бутылку – она за ним, он в драку – она не отстает. Театр на две опоры встал. Так-то прочнее и веселее, что ли. Место в душе его до нее пустовало, просило чего-то под стать своему запалу. Простая русская баба пришла и на то место уселась, стала ему хозяйкою. Ах, если бы это прежде знали, подучили бы Иришку криком вопить да посуду об пол метать. Глядишь, и поныне жива осталась бы.

– Боже мой, как интересно! – вскричала Александра Семеновна совсем как дурочка, хоть Флор полагал ее рассудительной и не склонной к суесловию.

– Не могу согласиться с оной сослагательностью, – заупрямился он. – От чего же, Алина Панкратовна, скончалась ваша сестрица?

– От тоски, батюшка мой.

– А имеется ли у оной тоски название?

– Животом страдала, тоска в ней пухла и гнила.

Листратов предположил, но не стал произносить вслух, что у бедной Ирины Панкратовны развился гной в отростке кишки, сие часто случалось, и от него многие мерли. В таком случае тоска имела вполне вещественные предпосылки. На всякий случай он спросил:

– А к доктору ту тоску возили показать?

– Возили, не помог.

Саша уже почти вытирала слезы, но вовсе не намеревалась покидать пожилое общество. Желая сменить тему, которая заплутала не в той стороне, Донцова переключилась с мертвых на живых:

– И что есть тот Демид Агапитыч? Покаялся?

– Да в чем же, матушка моя? Он-то как раз не виноват. Это внутри него психология такая. Не сам человек творит, а характер внутри него. – Нисколько не утомившись долгим рассказом, Алина Панкратовна подняла вверх указательный пальчик. Он походил на маленькую сухую веточку и обходился безо всяких украшений. Флоренций предположил, что вся шкатулочка с драгоценностями стала барыне велика. Раз не заказала новых – значит, с доходами в их семействе дела обстояли не блистательно.

– Да-да, – подала голос Александра. – Про психологию я читала у Руссо. Очень познавательно.

Флоренций тоже намеревался прочитать означенный роман – «Эмиль» Жан-Жака Руссо. Тот как раз нашелся у Зизи – преподнесла славная Аргамакова, вроде это ее любимая книжица, по крайней мере всем раздаривала. Отчего такой вкус – понятно. Она и сама как русский Руссо в юбке, тоже уповает во всем на природу, только у нее это природа человеческих душ. Но про роман много говорили, хотелось им насладиться, раз уж повезло.

– Психология – уважительная наука, – похвалил он. – Однако отчего бы не предположить, что господин Демид Агапитыч попросту перебуянил? Вышел в лета и помудрел?

– Ты так говоришь, Флорка, потому что жизни не знаешь, молодой есть еще. – Теперь Зинаида Евграфовна вступилась уже за подругу. – У кого внутри сидит дурная кровь, тот не перебесится и до старости. Поживешь – смякитишь.

– Чтобы вам понятнее было, голубчик, – вступила в разговор Анфиса Гавриловна, – к Леокадии Севастьянне на сеансы приезжает дама из Гомеля. Мы с ней стали дружны. Она литовка, Ула Андрисовна, особа утонченная, изрядного воспитания. Замуж она шла по великой любви, за человека хорошей фамилии и достойного поведения. Первые годы все у них ладилось, а потом муж охладел. Она же, прослышав про госпожу Аргамакову, приехала познакомиться, испросить совета. Так прилепилась к ее системе, черпает силы