Спасите, меня держат в тюряге - Дональд Уэстлейк

на ровную поверхность крыши, пытаясь понять, что он имел в виду своим вопросом, и только тут я заметил, что свежевыпавший снег пересекают борозды. Кто-то явно бродил по крыше, протаптывая ногами линии и углы в дюймовом слое снега. Эти следы и борозды складывались в какой-то узор, или… надпись?

– О, ради Бога, – простонал я.

Начальник тюрьмы вновь обернулся ко мне.

– Неужели ты и правда думал, что это сойдёт тебе с рук?

Ближайшие ко мне борозды складывались в слово «В ТЮРЯГЕ». Следующая строчка – чёрные линии на белом снегу – гласила: «МЕНЯ ДЕРЖАТ». А самая дальняя от нас взывала: «СПАСИТЕ».

– Я… – начал говорить я и покачал головой.

– Ты ведь не станешь всё отрицать, не правда ли?

Воображение помогло мне представить, как эта надпись на крыше здания выглядит с воздуха, для тех, кто летит на самолёте. Громадные буквы, взывающие о помощи к пролетающим мимо, ведь их автора и правда держат в тюряге.

Так дело не в вечеринке! Стоун не узнал меня! Я не потерял Мариан!

Я расплылся в улыбке от уха до уха.

– Тебе это кажется смешным, Кунт? – спросил начальник тюрьмы.

От облегчения я стал безрассудным.

– Да, сэр, – ответил я. – Думаю, это довольно смешно. Представьте: кто-то летит на самолёте, смотрит вниз…

– Хватит, – оборвал меня Гадмор. Он, похоже, начал злиться.

– Кто бы это ни сделал, – продолжал я, широко улыбаясь, – у него, похоже, отличное чувство юмора.

– Это сделал ты, Кунт, – заявил начальник. – И не трать время на оправдания.

Мне было наплевать. Меня не разоблачили – только это имело значение.

– Я скажу вам две вещи, начальник, – произнёс я. – И обе – чистая правда. Во-первых, я не вытаптывал эту надпись на крыше и не писал записку в коробке с номерными знаками. Во-вторых, моя фамилия не Кунт. Кюнт – с умлаутом, и всегда была такой.

– Мы сейчас говорим не о твоей фамилии, мы…

– А стоило бы поговорить, – перебил я. Гадмор изумлённо уставился на меня; Стоун у меня за спиной возмущённо переминался с ноги на ногу, а меня понесло: – Моя фамилия Кюнт. Не так уж сложно её произнести, если постараться. Понравилось бы вам, если б вас называли начальник Гадэбоут?

– Что?!

– Может, я и заключённый, но у меня по-прежнему есть фамилия, а фамилия человека…

– Да, ты совершенно точно заключённый, – резко оборвал меня начальник. – Я уж начал думать, что ты забыл об этом. Стоун, поместите мистера Кюнта в камеру строгого режима.

Одиночка. Я закрыл рот, но было уже слишком поздно.

– Есть, сэр, – отозвался Стоун. – Идём, Кунт. – Он не стал утруждаться, произнося фамилию правильно.

28

Существует разница между одиночеством и одиночным заключением. В своей камере в обычном тюремном блоке я пребывал в одиночестве, и был счастлив. Но теперь я оказался в одиночке – в другой одноместной камере, и меня это совсем не обрадовало.

Мне нечего было читать, не на что смотреть, кроме бетонных стен, и нечего делать, кроме как сидеть на жёсткой металлической койке и размышлять об ошибках своего прошлого. Особенно недавнего прошлого. Особенно о той треклятой крыше.

Что теперь со мной будет? Начальник Гадмор во время нашей первой встречи сказал, что идёт мне навстречу, давая привилегии, редко доступные новичкам. Лишусь ли я теперь этих привилегий за то, что наорал на начальника на крыше административного здания? Потеряю ли я работу в спортзале? Неужели моя глупость и длинный язык лишили меня спортзала, туннеля, Мариан и всего остального навсегда?

Меня продержали в одиночке все выходные. В понедельник вывели лишь для встречи с тюремным психиатром, доктором Джулсом О. Стейнером – неряшливо одетым человеком со вчерашней щетиной и перхотью на плечах. Он не показался мне особо компетентным, разумным и сочувственным, но он был единственным связующим звеном между мной и администрацией тюрьмы, поэтому я разоткровенничался – рассказал ему о своей фамилии и проистекающем от неё пристрастии к розыгрышам, вплоть до прискорбного завершения истории, когда я вспылил на крыше. Доктор слушал, задал несколько вопросов, делал заметки, всё это почти без интереса, и спустя час меня вернули в одиночку, где я пробыл ещё два дня.

В среду днём меня снова вывели – словно пирог, который то и дело вытаскивает из духовки неуверенный повар – и на этот раз Стоун повёл меня в административное здание. Но не на крышу; мы направились в кабинет начальника тюрьмы, где я увидел Гадмора на его привычном месте – за столом. Начальник читал моё личное дело, заметно растолстевшее с нашей первой встречи.

– Сэр, – начал я прежде, чем начальник успел что-либо сказать, – я должен извиниться за своё…

– Всё в порядке, Кюнт, – ответил он. И он произнёс фамилию правильно! Без иронии, без издёвки, без подсказки он произнёс фамилию правильно, с умлаутом.

Когда Гадмор поднял на меня взгляд, я снова увидел в его глазах сочувствие.

– Я только что прочёл отчёт доктора Стейнера, – сказал он. – Думаю, теперь я лучше понимаю тебя, Кюнт.

Опять!

– Да, сэр, – сказал я. Неужели это проблеск надежды?

Начальник тюрьмы опустил голову, изучая отчёт и явив мне свою похожую на блинчик макушку.

– Здесь говорится: ты по-прежнему отрицаешь, что имеешь какое-то отношение к этому случаю на крыше.

– К надписи? Да, сэр, я этого не делал.

– У меня также есть сведения, – сказал Гадмор, постукивая по листу бумаги, – что в ту ночь ты был заперт в спортзале.

– Да, сэр! – с энтузиазмом подтвердил я. Стоун зловеще маячил за спиной, но я всё-таки чуть подался вперёд. – Я пробыл там всю ночь, – добавил я.

– Во всяком случае, мы не можем доказать обратного. – Тук-тук. Начальник задумался, постукивая пальцами по моему личному делу, затем продолжил: – Вижу, ты признаешь несколько других антиобщественных поступков, совершённых после прибытия сюда.

– Я завязал с этим, сэр, – сказал я. – Мне потребовалось время, чтобы остановиться. Но теперь с приколами покончено.

– Да. Хмм. – Тук-тук.

Выходит, я выкрутился? Вне подозрений? Я осознал, что наклонился над столом начальника так низко, что чуть не падаю на него. Нет-нет, не надо так. Я отстранился, переступил с