Убийственное Рождество. Детективные истории под ёлкой - Николай Свечин
— Почему?
— Дело! Архиважное! Как-нибудь в другой раз, — и Иван Дмитриевич поскакал через ступеньки в сыскное.
Агенты уже ушли, а Яблочков спал, положив голову на стол.
— Эй, подъем! — крикнул ему Крутилин.
Арсений Иванович разлепил глаза, посмотрел мутным взглядом в окно. В Петербурге никогда не поймешь, день на дворе или ночь? Летом целые сутки светло, зимой — темно.
— Который час? — спросил он у начальника, который рылся в гардеробе.
Чтобы сотрудники могли менять при необходимости внешность, в сыскной имелся чемодан с театральным гримом, а также наборы одежды для всех сословий, даже полковником-гвардейцем можно было обрядиться.
Иван Дмитриевич примерил на себя долгополый суконный кафтан.
— Похож я на купца первой гильдии Провоторова?
Купец Провоторов был придуман исключительно для подобных маскарадов. Для большей убедительности Крутилин даже напечатал в типографии обер-полицмейстера (благо, в том же здании на Большой Морской оно находится) визитки Провоторова и бланки.
— Нет, — покачал головой боровшийся со сном и похмельем Яблочков. — Бакенбарды мешают…
— Ты пьян.
— Не спорю. Однако купцы такой фасон баков не носят.
— Приведи-ка себя в порядок. Дело такое, что орден можно получить.
Иван Дмитриевич вкратце рассказал суть.
— Судя по всему, Змеевский — барыга умный, иконы в лавке не держит. А значит, за незнакомым покупателем может пустить «хвост», — предположил Крутилин.
— Эка вы завернули…
— Поэтому поступим так: я предъявлю Змеевскому письмо от Верейкина, помашу перед его носом «куклой»[37], скажу, что вечером уезжаю из города и потому иконы могу купить исключительно сегодня. Змеевский попросит дать ему время, я удалюсь. Скорей всего, за мной отправят соглядатая, кого-нибудь из приказчиков. Поэтому проследить, куда сам Змеевский отправится, не смогу. Придется тебе.
— Арсений Иванович, — раздался голос Гели. Она тоже поднялась в сыскное. — У меня лишний билет в Александринку, на бенефис Монахова. Составьте мне компанию. Иван Дмитриевич сильно занят.
— Арсений тоже занят, — заявил Крутилин.
— Что ж, придется пригласить Ферапонта. Представляю, как удивится Треплов, увидев меня под ручку с дворником.
— А что, и Федор Федорович будет? — удивился Крутилин.
— Все будут. Как не быть? Бенефис Монахова! — пояснил Крутилину Яблочков.
— Боже, Иван! — вскинула руками Ангелина, увидев, во что одет Иван Дмитриевич. — Что с тобой?
— Позволь представиться, купец первой гильдии Провоторов.
— Пугало ты огородное, а не купец.
Крутилин подошел к зеркалу. И впрямь, пугало.
— И что мне делать?
— Давайте купца сыграю я, — предложил Арсений Иванович. — Но не в зипуне и шароварах, а современного. Дома у меня отличный фрак.
— А я тогда прослежу за Змеевским.
— С вашими-то больными ногами? Ступайте лучше в театр. А я по дороге заскочу на Большую Мещанскую[38] за Новоселовым…
Агент приходу Яблочкова очень обрадовался:
— Как я благодарен, Арсений Иваныч, что вытащили меня из этого Содома, — сказал он, когда вышли на Большую Мещанскую. — Дети, конечно, счастье великое, но как же дочка кричит! Ни минуты покоя. Хоть обратно в церковь ее неси.
— Зачем?
— Представьте, за всю всенощную ни разу не пискнула.
— Неужели я зря не верю в Бога?
— Вы не верите в Бога? — испугался агент.
— Шучу, шучу. Ты все понял?
— А что непонятного? Проследить за ювелиром…
— Он может не сам отправиться за иконами, может послать кого-то…
— …Провести до дома «охотника», потом в Рождественскую часть за подчасками[39], вместе с ними окружить дом ювелира.
— А затем идти мыть шею. Крутилин орден мне пообещал. Ну а тебе медаль.
— Мне бы лучше деньгами. А еще лучше, чтоб взяли в штат[40]…
Яблочков долго звонил в колокольчик, притоптывая ногами от холода.
— Чего угодно? — спросила открывшая дверь прислуга.
— Ювелира Змеевского.
— Закрыто. Святки.
— Вот рекомендательное письмо, — Яблочков протянул конверт.
Прислуга взяла его грязными руками:
— Хорошо, доложу.
Опять пришлось притоптывать на морозе. Минут через пять дверь открыли повторно:
— Подымайтесь. Примут.
Змеевский жил над лавкой, на втором этаже. Яблочкова он принял в мастерской, уставленной микроскопами, тиглями и прочими ювелирными инструментами.
— Верейкин сказал, что иконы древние имеете на продажу.
Геркулан Сигизмундович внимательно разглядывал нежданного гостя: белый фрак, шуба из стриженой норки, трость с серебряным набалдашником.
— Простите, с кем имею честь?
— В письме же указано: купец Провоторов, торговля скобяными товарами, — и Яблочков для убедительности бросил на стол визитку.
Змеевский покрутил ее так и сяк:
— И зачем торговцу скобяными изделиями древние иконы? Что-то вы не похожи на раскольника…
— Так икона не мне, а моему партнеру из Зарайска. Очень до них охоч.
— А средства на покупку имеются?
— Обижаете…
Яблочков кинул на стол пачку кредиток. Не «куклу», а настоящую — захватил из собственной квартиры. И правильно сделал — ювелир изучал ее дотошно. Была бы внутри газетная бумага, раскрылся бы маскарад.
— Что ж, убедили. Верейкин описал оставшиеся иконы?
— Конечно.
— Какую из них желаете?
— Все! А ежели и другие имеются, мечтал бы взглянуть.
— Нет, пока только четыре. Однако охотник снова в те края собирается, так что через месяцок будут новые. А имеющиеся сможете купить завтра. В полдень устроит?
— Мне до зарезу надо сегодня. Машина[41] в Москву отходит в одиннадцать вечера.
Змеевский достал из кармана сюртука часы:
— Не знаю, не знаю. Попробую, конечно, но могу не застать охотника дома. Дайте-ка мне три часа.
— Два!
— Хорошо, договорились.
Сергей Новоселов заранее нанял извозчика и ожидал выхода Яблочкова в санях, хорошо укрытый пледом. Арсений Иванович пробыл у Змеевского недолго. Выйдя из лавки, запрыгнул в ожидавшие его сани (не стал отпускать те, на которых приехали) и укатил. Сергей отметил, что, вопреки предположению Крутилина, слежку за Арсением Ивановичем не отправили.
Минут через десять после Яблочкова на Староневский проспект вышел господин в енотовой шубе, огляделся по сторонам, и, не найдя дворников (те тоже праздновали), сам свистнул проезжавшему мимо извозчику. Тот притормозил, мужчина залез в сани и покатил в сторону Знаменской площади.
— За ним, — велел Новоселов своему «ваньке».
— Ты из Третьего отделения? — уточнил тот.
— Нет, из сыскной.
— Ладно, тады поехали. Был бы из Третьего, высадил бы.
— Почему? Неужто нигилистам сочувствуешь?
— Себе сочувствую — и днем, и ночью тружусь на холоде. А тут села этакая тварь: я, мол, из Третьего отделения, следуй за теми санями. Битый час возил. А потом тот, за кем следил, из саней своих выпрыгнул да шмыг в подворотню. А мой пассажир вприпрыжку за ним. А деньги кто будет платить? Пришлось ехать на Фонтанку[42]. А там сказали: фамилию чиновника назови. А я ее откуда знаю?
За разговором пролетели Староневский, со Знаменской площади свернули влево на набережную Лиговского канала, потом по Кузнечному переулку выскочили на Загородный проспект. Мостовая там была ужасной, даже снежный наст не спасал сани от ухабов. Новоселов с извозчиком то и дело матерились, подпрыгивая. Когда переехали через Введенский канал, Сергей решил, что ювелир направляется за город, и стал гадать, по какому шоссе предстоит прокатиться: Московскому или Петергофскому? Но впереди идущие сани неожиданно свернули влево. «Подольская улица» — прочел
