Убийственное Рождество. Детективные истории под ёлкой - Николай Свечин
— Доктор, а мне пиво можно? — спросил все тот же сосед.
— После прободения желудка? Конечно, нет.
— А мне? А мне? — раздались возгласы больных.
— Никому нельзя. Только абсолютно здоровым, — и Бредие указал на агентов сыскной, сидевших на табуретках около кровати Новоселова.
— Давай сюда, Демьян, — протянул руку Голомысов.
— Прыткий ты какой, — ответил ему Корытов. — Я тоже здоров как бык. Значит, мне тоже пиво можно. Страсть как его люблю.
— Оставь, — попросили хором Голомысов с Матузовым.
— Не боись, разделим на троих.
И Демьян, залихватски подняв бутылку, сделал глоток, тут же его выплюнул и рухнул на пол.
Следом за ледоколами в столицу приезжали самоеды. Малорослые, коренастые, черноволосые, с выдающимися скулами, плоскими носами и узкими, вкось прорезанными глазами, они до самой Масленицы развлекали публику катанием на оленьих упряжках по островам и льду Невы. Жилье самоеды не снимали — спали на улице в любой мороз. И даже водку, любимейшее их лакомство, употребляли в виде ледяных кусочков, которые рассасывали во рту.
В начале первого к лавке Шнипера подкатили самоеды на шести упряжках. Тут-то их и задержали агенты сыскной во главе с чиновником для поручения титулярным советником Назарьевым. Через полчаса самоеды были доставлены на Большую Морскую, куда вскоре приехал и сам пострадавший — статский советник Миллер.
— Боже мой, боже мой, — вскричал он, увидев самоедов и часы с нимфой, — вы его нашли. Какое счастье.
И Миллер бросился на шею одного из дикарей. Тот, видимо, тоже узнав статского советника, принялся что-то лопотать ему на родном языке. Один из самоедов принялся переводить:
— Первую Луну тик-тик карошо, вторую — тоже карошо. А третью Луну не карошо, нет тик-тик. Ня Нуму молиться — нет тик-тик. Ня тадебциям молиться — нет тик-тик. Ня Самдабава делать — нет тик-тик.
— Вы понимаете, что он говорит? — спросил у Миллера Крутилин.
— Конечно, понимаю. Первые три месяца часы ходили исправно, а потом сломались. И тогда самоед…
— Его зовут Ня? — высказал предположение Крутилин.
— Нет, ня по-ихнему человек. Тогда самоед стал молиться: сперва Богу Нуму, потом различным духам, а затем принес в жертву оленя. Но часы так и не пошли. Пришлось ему везти их обратно.
— Надеть на него ручные кандалы, — распорядился Крутилин.
Миллер закричал:
— Нет! За что?
— Как за что? Он ваши часы украл.
Миллер замялся:
— Дело в том, надворный советник, что… что он их не крал.
— Что?
— Мы с ним обменялись на этот дивный нож, — статский советник достал из кармана перочинный нож с рукояткой из рога оленя.
Самоед, увидев свой ножик, что-то радостно замычал.
— Но, видимо, я еще плохо знаю их язык, — признался Миллер, — и не смог ему объяснить, что хочу его зарисовать. И пока искал карандаши, он ушел.
— Тогда зачем заявили, что часы украдены? — Крутилин был возмущен до крайности. И если бы не высокий чин Миллера, с удовольствием бы на него наорал.
— Как зачем? Разве стали бы вы искать моего самоеда? А он редкостный экземпляр. Из очень воинственного племени карачаев, которые живут грабежом и поэтому катать публику на оленях в Петербург не ездят. А этот вот приехал. Я просто обязан был его зарисовать для нашей коллекции. Ну не снаряжать же экспедицию с этой целью.
— Вы обманули начальника сыскной полиции, господин статский советник.
— Исключительно ради науки. Вы даже не представляете, какой вклад в нее внесли.
— Может, мне профессором стать? Только и делаю, что развиваю науку, — в сердцах сказал Крутилин и крикнул на самоедов: — А ну пошли вон!
— Иван Дмитриевич! Иван Дмитриевич! — в сыскное вбежал агент Матузов. — Новоселова отравить пытались.
— Я сделал анализ, — сообщил Крутилину Бредие. — Цианистый калий. Прекраснейший яд. Действует быстро. Не причиняет мучений. Я давно уже предлагаю использовать его для безнадежных больных. Однако моя гуманная идея упирается в косность начальства. Мол, доктора не вправе вершить судьбы больных. На все-де воля Божья. Но Бог, заразив их раком, уже распорядился. А я слышать не могу, как больные кричат, мучаясь от боли. Гран цианида избавил бы их от мучений. Очень легкая и быстрая смерть.
— Почему тогда Демьян Корытов остался жив?
— Он вовремя почувствовал горечь. И успел выплюнуть пиво, — объяснил живучесть Демьяна доктор.
— Пиво кто покупал? И где?
— Не знаем, — вступила в разговор Евдокия. — Васька его принес.
— Что за Васька? — спросил Крутилин.
— Приятель Сергея. Муж его от тюрьмы спас.
— Фамилия, адрес?
— Не знаю.
— Выглядит как?
— Шатен, бороду бреет…
— Рост, цвет глаз?
— Да не запомнила я. Не до того было, — утерла глаза, уже опухшие от слез, Евдокия.
— Я его на всю жизнь запомнил, — сказал лежавший на койке Демьян. — Выйду отсюда, весь город переверну, но найду. Обещаю!
Яблочков и отец Вениамин удобно устроились в семейном купе курьерского поезда.
— Чувствую, что вопросом мучаетесь. Только задать не решаетесь, — сказал священник.
— Ваша правда, — подтвердил Арсений Иванович. — А вопрос мой таков: зачем прихожане дарят Богу драгоценности? Это же бессмысленно. Именно Бог создал все и вся, в том числе и драгоценности. Если они ему вдруг понадобятся, он создаст их сколько захочет.
— Вопросы ваши, Арсений Иванович, являются следствием вашего чересчур критического ума. Впрочем, при вашей профессии иного ума быть у вас и не может. Вы должны, даже обязаны задаваться вопросами. А вот верующий человек — не должен. Он или верит, или нет. Потому что на многие его вопросы ответов попросту нет. Вернее, ответ на все один — Бог и все сущее есть непостижимая тайна. Вот едем мы по чугунке. А ведь раньше-то ее не было. Резонно спросить, а почему? А не надо спрашивать. Потому что ответ очень прост. Господу нашему виднее, когда ее было создать. Может, не готовы мы к ней были. Как дитя трехлетнее не готово азбуку постичь. А время придет, оно и грамоту освоит, и арифметику в придачу. Так и с чугункой. Доросли мы теперь до нее, потому и едем. А насчет обвесов — выскажу предположение. С их помощью Господь помогает нам содержать храмы. Ведь когда обвесов становится слишком много, мы их снимаем, часть отправляем на изготовление окладов, другую на ремонт храма. Позвольте расскажу, откуда пошла сия традиция.
— Валяйте. Делать-то все равно нечего, — улыбнулся Яблочков.
— В седьмом веке в Дамаске при дворе местного халифа служил некий Мансур. Потом он обратился в христианство, приняв имя Иоанн. Иоанн Дамасский. Наверняка про него слыхали. Когда в Византии начались гонения на иконы, Иоанн выступил категорически против иконоборчества, чем прогневал византийского императора. Тот написал халифу письмо, в котором оклеветал Дамасского, мол, якобы тот предлагал ему помощь в завоевании Сирии. Халиф разгневался и повелел отрубить Иоанну кисть правой руки. После отсечения Дамасский забрал свою кисть и, приложив ее на прежнее место, долго молился перед иконой Божьей Матери. А наутро обнаружил, что кисть приросла. В благодарность за исцеление Иоанн приделал к иконе изготовленную для него из серебра
