Запах смерти - Эндрю Тэйлор

И тут мне пришло в голову, что преданность подобна молоку: она может внезапно свернуться и стать чем-то совсем другим по вкусу и консистенции.

– В результате вы обратили на себя внимание властей, но сумели ускользнуть от майора Марриота и его патруля в Холщовом городе. Однако с вашим лицом не так-то легко спрятаться, по крайней мере в Нью-Йорке, даже в этих трущобах.

Преданность в чем-то сродни любви, а обратная сторона любви – это ненависть.

– Так где вы были? На Спорных территориях?

Ювенал рассмеялся мне прямо в лицо:

– Как я погляжу, от вас ничего не утаишь, сэр!

– Мириам, вероятно, сообщила вам, что мы с капитаном Винтуром собрались на Спорные территории. И тогда вы устроили нам засаду в Маунт-Джордже. – (Он не ответил.) – Так это вы убили беднягу Грантфорда и того несчастного мальчика Абрахама?

– Когда убиваешь человека, – Ювенал говорил медленно, обдумывая и взвешивая каждое слово, – то делаешь это по одной из трех причин. Ради самосохранения, ради преданности, ради мести.

А не ради наживы, подумал я, не ради золота?

– Мне жаль вашего человека и чернокожего слугу Винтура, – произнес Ювенал. – Но ничего не поделаешь, они стояли у меня на пути.

– Так же, как, вероятно, и моя скромная персона, – заметил я, на что Ювенал лишь пожал плечами. – Вы последовали за нами через линию фронта. А потом убили капитана Винтура на Королевском мосту. И безжалостно изуродовали его.

– Око за око, глаз за глаз, сэр.

В подвале повисла тишина. Я уже собрался было спросить, являлся ли Ювенал союзником Таунли, поскольку вопрос этот по-прежнему оставался открытым. Но Ювенал отвлек меня, в очередной раз открыв печную дверцу. Доска уже пылала вовсю. Языки пламени злобно потрескивали и щелкали. Ювенал похлопал по карманам пальто. Поняв, что он ищет нож, я поспешно затараторил:

– Сэр, я умираю от жажды. Сделайте такую милость, разрешите мне хоть что-нибудь выпить.

Я впервые обратился к нему «сэр» как к равному, хотя он и сам несколько раз говорил мне «сэр», но не угодливо, а как джентльмен джентльмену.

Ювенал носком сапога придвинул ко мне кувшин. Наклонившись, я поднял его с пола. Это был наполненный на треть глиняный сосуд емкостью в одну кварту.

– Прошу прощения, что злоупотребляю вашей добротой, но могу я попросить горшок, чтобы помочиться, перед тем как выпью пива? Боюсь, если я этого срочно не сделаю, то взорвусь.

Он рассмеялся и взял ведро для углей, стоявшее возле печки:

– Вот, используйте это.

Что было в своем роде добрым делом. И я этого никогда не забуду. Он вполне мог сказать, чтобы я помочился на стенку или даже прямо в штаны. Возможно, на мгновение он даже забыл, что я пленник. Такова сила воздействия любезного обращения на человека его воспитания. Ибо Ювенал был в своем роде джентльменом, хотя лишь отчасти и опосредованно. Когда он получал образование вместе с Джеком Винтуром, то научился чему-то большему, нежели основы латыни.

Он подошел ко мне с ведром в руках.

– Благодарю вас, сэр, – произнес я и, собравшись с силами, обрушил глиняный кувшин ему на голову.

Это был мой единственный шанс. Удар оказался удачным. Я попал Ювеналу прямо в висок. Кувшин треснул, дно отвалилось, пиво хлынуло водопадом. Ювенал охнул и пошатнулся, споткнулся о деревянное блюдо на полу и выронил свечу.

Я бросился на своего мучителя, придавив его всем своим весом. Моя правая рука нащупала подсвечник. Схватив подсвечник, я ударил им Ювенала по голове. Он попытался слабо отбиваться. Подсвечник был металлическим, с утяжеленным основанием. Я бил снова и снова. Наконец Ювенал затих.

Обшарив карманы его пальто, я нашел нож, которым он поранил мне щеку. Я раскрыл нож и перерезал ему горло. Лезвие было острым, но перерезать человеку горло оказалось гораздо труднее, чем я представлял. Печная дверца оставалась открытой. Языки пламени освещали дрожащим, зыбким оранжевым светом наш маленький ад.

Из перерезанного горла хлынула кровь. Нож выскользнул из моих липких рук. Кровь забрызгала мой парадный сюртук и, смешавшись с пивом, лужей растеклась по полу.

Я поднял нож и, перекатившись в сторону, перерезал веревки вокруг лодыжек. Я дрожал как осиновый лист. Будто я снова стал ребенком, и рассерженный родитель поднял меня в воздух и вытряс из меня всю душу.

Чтобы немного прийти в себя, я прижался головой к стене. Расстегнул кюлоты и с облегчением выпустил горячую струю мочи. Она с шумом побежала по кирпичной стене на пол, ручейками обтекая нелепую фигуру мистера Панча, тонким слоем накрыла пол и, смешавшись с кровью и пивом, остановилась перед барьером из мертвой плоти убитого мной Ювенала.

Я понемногу успокоился.

Когда убиваешь человека, подумал я, то делаешь это по одной из трех причин. Ради самосохранения, ради преданности, ради мести. Полагаю, я убил Ювенала по всем трем причинам.

Хотя и жалел, что мне пришлось это сделать.

Глава 77

Убийство.

Давайте называть вещи своими именами. Это было убийство. Секунду-другую я стоял перед выбором. И я выбрал перерезать Ювеналу горло.

Я говорю себе, что ни одно жюри присяжных в здравом уме и твердой памяти не осудит меня за его убийство. Что, обернись все по-другому, он вполне мог взять надо мной верх, ведь он был гораздо сильнее меня, и что моя жизнь, возможно, зависела от его смерти.

Кроме того, он собирался меня кастрировать, и это могло бы иметь фатальные последствия, не говоря уже о том, что оскопление принесло бы мне невероятные страдания и уничтожило бы мое мужское естество.

Кроме того, он продемонстрировал способность годами лелеять свою ненависть в ожидании подходящей возможности совершить акт мщения.

Кроме того, он убил, насколько мне известно, по крайней мере пятерых – Фруда, Пикетта, капрала Грантфорда, Абрахама и Джека Винтура, – убил без жалости и сострадания, а потому не заслуживал жалости с моей стороны.

Кроме того… что ж, всех этих аргументов, да и других тоже, более чем достаточно. Тем не менее мое сердце говорило мне, что я совершил убийство. У меня был выбор. И я выбрал убить Ювенала, и сделал это преднамеренно.

И поэтому в тот самый момент я сделал выбор и для себя тоже: я стал убийцей и теперь останусь таковым до конца своей земной жизни.

Конечно, все эти мысли пронеслись в моей голове отнюдь не сразу после содеянного. Моральная философия меня мало волновала, ибо страхи кружили в голове, точно голодные волки, готовые напасть при проявлении малейшей слабости с моей стороны.

Я не знал, кто или что ожидает