Вианн - Джоанн Харрис

Но на этот раз все будет иначе. На этот раз ему есть что сказать. На этот раз, пройдя через Собор тишины и возложив свою розу на могилу Ростана, он достанет из кармана фляжку и нальет себе капельку ликера prunelle, который поставил в первый год после их свадьбы. В нем сливы с маленького дерева на заднем дворе La Bonne Mère. Сейчас не время для слив, но спелые они желтые, как медовые соты, и такие же сладкие. У него осталась всего одна бутылка; и она пахнет золотистыми летними днями, когда мир был еще ласков и полон надежд. Он нальет себе последнюю рюмку и выпьет у могилы, где воспоминания о ней наиболее ярки. Прочтет что-нибудь из Эдмона Ростана, возможно, из «Сирано»; выльет остатки на землю, чтобы почтить дух места. Этот ритуал он выполняет каждую годовщину. Но на этот раз он скажет что-то еще. Я почти слышу его слова.

Марго, шепчет он голосом, который слышим только мы с ней. Марго, после всех этих лет мне кажется, что, возможно…

Я кое-кого встретил.

9

13 октября 1993 года

Луи ушел перед обедом, на котором было непривычно безлюдно. Я приготовила барабульку и рататуй со щедрой порцией оливкового масла, репчатого лука и трав, а на десерт – ананасовый татен. Пришли Эмиль, месье Жорж, Амаду и Маринетт, но большинство завсегдатаев отсутствовали, а туристов им на замену не было.

Собранные вещи уже ждали наверху. Мамины карты, мои документы, блокнот с рецептами, розовые пинетки, свитер, смена одежды, баночка с шоколатлем Ги и деньги, которые удалось отложить. Все было аккуратно упаковано в сумку, с которой я приехала из Нью-Йорка. Остальную одежду – блузки из благотворительного магазина, шифоновые юбки, летние платья, скупленные в призрачной надежде носить следующим летом, – можно оставить, или продать, или раздать. Я старалась не думать о том, как Луи их найдет, будет вспоминать, хранить в шкафу, как платья Марго. Надо было вернуть их в благотворительный магазин, но вещей слишком много, а время поджимает.

Я подумала, что сразу после обеда закрою бистро и отправлюсь в путь. В путь. Во мне отчаянно боролись необходимость и нежелание уходить. Легче, чем сегодня, уже не будет. Тяжелее – возможно, но не легче. Свой подарок Луи я оставлю на кухне. Там я впервые встретила Марго; там еще чувствуется ее присутствие. Это речной камешек размером с ладонь; отполированный, гладкий, синевато-серый. На нем в мельчайших подробностях воспроизведен отпечаток стопы ее ребенка, как будто он на мгновение оперся о камень мокрой ножкой, переходя через реку. Сверху протравленная надпись почерком Марго: Эдмон Лоик Бьен-Эме Мартен.

Думаю, Марго бы понравилось. Надеюсь, Луи поймет, что это значит. Это значит, что все мы оставляем след, даже те, кто уходит слишком рано. Это значит, что мы соединены друг с другом и с прошлым; что любовь не исчезает вместе с жизнью, а остается, чтобы приглядывать за нами и помогать нам расти.

Я выглянула в зал и увидела Эмиля, обедающего в одиночестве. Он задержался после того, как остальные разошлись и я убрала посуду. Затем он допил кофе и отнес пустую чашку на кухню, где я собиралась мыть посуду в большой старой раковине, достойной фермерского дома, глубокой, почти как ванна.

Мгновение он стоял и смотрел на меня; его цвета переливались тревожащей смесью серых, зеленых и недовольных фиолетовых оттенков. Мне показалось, что он выглядит болезненно, на лице прорезались новые морщины; и все же он улыбался, как всегда перед тем как сказать что-то неприятное. Я продолжала мыть посуду, но уголком глаза видела, что он наблюдает за мной, оглядывает кухню, время от времени что-нибудь трогает – деревянную ложку, медную кастрюлю – с видом человека, который попал в незнакомую обстановку.

– Вианн Роша, – наконец произнес он, словно читая по бумажке. – Вианн Роша… или как тебя на самом деле.

Я повернулась к нему.

– Да?

Он пожал плечами. Он выглядел сердитым и больным, и все же продолжал улыбаться.

– Я тут поспрашивал кое-кого, – сказал он, – после того как ты явилась.

У меня екнуло сердце.

– Неужели? И о чем?

Улыбка превратилась в ухмылку.

– Хватит притворяться. Я знаю, кто ты такая. Сразу понял, как ты вошла в дверь. Думаешь, ты первая, кто пытается провернуть этот трюк? Не льсти себе. Он тебе не рассказывал? Та женщина из магической лавки притворялась, будто может разговаривать с мертвыми. Он ей тысячи франков отдал, прежде чем до него дошло наконец. А теперь вот ты. Думаешь, я не знаю? Думаешь, я не знаю, что ты делаешь?

Он еще никогда не говорил со мной столь многословно. И я не сомневалась, что он заранее тренировался, я чувствовала, сколько усилий ему это стоит, сколько энергии отнимает. Он даже приоделся сообразно случаю – темно-серый костюм, кожаные туфли. Эмиль, который обычно одевается как на рыбалку! И я чувствовала в нем ярость, ту самую ярость, что он испытывал при виде меня c самого первого дня, она пылала, как прожектор, заливая воздух его цветами.

– И что же я делаю?

– Хватит притворяться, – с ненавистью повторил он. – Ты и твой горячий шоколад! Ты обращаешься с ним как с ребенком. И, господи помилуй, ему это нравится!

– Неправда, – спокойно возразила я. – Луи мой друг. Я в большом долгу перед ним. И что не так с горячим шоколадом? Все его пьют. Ты пьешь.

– Луи никогда не пил.

Еще одна кривая ухмылка, и я вспомнила, что увидела в нем в тот первый день за завтраком: что-то связанное с женщиной, с ребенком. Луи не единственный, кто чтит эту годовщину. В своем темно-сером костюме Эмиль выглядел в точности как Черный Человек, безжалостный в своей ненависти, своем стремлении выжечь все хорошее.

Мне хотелось сказать: я готовила для тебя. Разве это ничего не значит? Но я была полностью поглощена попытками сохранять спокойствие. Я скрестила пальцы за спиной. Кыш, кыш, пошел прочь. Но он по-прежнему стоял и смотрел на меня, злющий, как осенняя оса. Осы такие злые осенью, говорила моя мать, потому что знают, что скоро умрут. Они чуют приближение холодов. И нападают на существ с теплой кровью.

Эмиль криво усмехнулся.

– Что теперь? Пожалуешься Луи? Скажешь, что старый товарищ считает его идиотом?

Я покачала головой.

– Зачем мне это?

Эмиль пожал плечами.

– Чтобы победить.

– Эмиль, это не война.

– А по мне так она.

Я пожала плечами и снова повернулась к посуде. Мне хотелось сказать ему, что он глубоко ошибается, но зачем? Я