Вианн - Джоанн Харрис
Над кастрюлькой поднимается призрачный в темноте пар. В дни перед Хеллоуином мертвые подбираются ближе и ждут. Если сосредоточусь, то смогу различить их лица; вереницу отражений нашего прошлого и будущего на протяжении долгих лет. Прищурившись, я вижу ленту реки; несколько лодок; деревянные домики на сваях, разбросанные у воды. Мою маленькую Анук с кудряшками, похожими на сахарную вату. И человека в черном за ее спиной…
Я разгоняю пар. На сегодня хватит. Самые беспокойные призраки – это призраки возможного будущего.
– Тоже не спится?
Это Ги. Он двигается на удивление бесшумно; даже пар не потревожил.
– Извини. Напугал?
Я покачала головой.
– Нет, просто устала.
– Сон не так уж и важен.
Ги подошел поближе, чтобы изучить содержимое медной кастрюльки.
– К тому же Махмед храпит.
Он улыбнулся.
– Пахнет вкусно.
– Я немного изменила твой рецепт.
Он вылил остатки шоколада в чашечку для эспрессо.
– Неплохо, мне нравится, – вынес вердикт Ги. – Легкий. Я варю покрепче. Как ты себя чувствуешь?
– Намного лучше, с тех пор как начала принимать добавки.
Он кивнул.
– Я так и думал. Ты и выглядишь лучше. Не такой взвинченной.
Я удивилась. Не думала, что моя тревога настолько заметна.
– Вианн, ты же знаешь, тебе не о чем беспокоиться. Я хочу, чтобы ты считала это место своим домом.
Я улыбнулась.
– Непривычное слово. Я всегда… в пути.
Он задумался.
– Знаешь, что странно? Я никогда по-настоящему не путешествовал. Я хотел бы посетить Чичен-Ицу и пирамиду Кукулькана. Хотел бы увидеть Сан-Томе и шоколадные фермы на Принсипи. Хотел бы посмотреть, как шоколад растет в дикой природе, и попробовать свежую мякоть какао, только что извлеченную из плодов. Вместо этого я путешествую вот так, – он обвел жестом chocolaterie. – С помощью рецептов и историй.
– Я тоже, – призналась я, думая о географических картах, которые разглядывала в детстве. – У меня никогда не было настоящего дома. Лишь череда временных жилищ.
Он улыбнулся.
– А у меня – совсем наоборот. Мой дом был таким незыблемым и застывшим в своем укладе, что даже воздух выдавали по карточкам. Единственным глотком свободы были поездки к дедушке в Монкрабо. Я гостил у него каждое лето. Он увозил меня на своем автомобиле, и каждый год неделю или две я притворялся, что живу настоящей жизнью.
Он улыбнулся.
– Именно Pépé познакомил меня с искусством шоколада. У него был друг в соседней деревне, владелец chocolaterie. Я часто приходил туда и смотрел, как мастера готовят разные сорта пралине. Я пообещал себе, что тоже этим займусь, как только смогу вырваться.
Он на мгновение умолк.
– Но вырваться не так уж и просто. В нашей семье все изучали право. Сестра и вовсе прирожденный юрист.
Он замолчал и заглянул в чашку из-под шоколада, как будто в поиске ответов.
– Вот бы мы могли выбирать себе семьи, а не просто рождаться в них.
Я подумала о своей матери.
– А разве мы не выбираем?
Он посмотрел на меня.
– У тебя никогда никого не было, кроме матери? Отца? Или хотя бы парня?
– Никого. Нас было достаточно друг для друга.
Я видела, как он вертит эту мысль в голове, словно трюфель на ладони.
– Звучит разумно, – наконец сказал он.
Его цвета говорили об ином; я видела в них безмерную печаль. «Что с тобой случилось, Ги? – подумала я. – Почему в Тулузе ты совсем другой?»
Я потянулась к пару над своей чашкой. Попробуй меня. Отведай. Расскажи.
6
21 октября 1993 года
– В Монкрабо, – начал Ги, – проводится Фестиваль лжецов. Это старинная традиция, которая уходит корнями в восемнадцатый век. Фестиваль знаменит во всем регионе, и каждый год первого августа люди стекаются в Монкрабо, чтобы посмотреть на состязания лжецов. Я всегда посещал их с Pépé: там была ярмарка, и музыка, и танцы, и парад Академии лжецов в церемониальных мантиях, со знаменами, вымпелами и пажами в красно-белых ливреях. Мэры и священники городков и деревень вдоль Гаронны прибывали с большой помпой и полным набором регалий. Вечером лжецы рассказывали поистине невероятные истории; и победитель, провозглашенный Королем лжецов, садился на Трон лжецов. Трон был каменным сиденьем в стене на одной из узких улочек бастиды, и я мечтал, как однажды усядусь на него, получу традиционный свиток и мешочек с солью, которые вручают победителю, и официальный сертификат с печатью мэра, который дает победителю право лгать – кому угодно – до конца его дней. «Что бы ты сделал с выигрышем? – спрашивал Pépé. – Кому ты хочешь лгать?»
Ги сделал паузу.
– Пожалуй, здесь нужно кое-что покрепче шоколада.
Он достал из буфета бутылку арманьяка. Взял две стопки, плеснул немного в каждую, увидел выражение моего лица и усмехнулся.
– Извини. Привычка – вторая натура.
Он выпил из своей стопки, затем взял мою.
– Просто не люблю пить в одиночестве. Итак, на чем я остановился?
– На лжи.
Он кивнул.
– Верно. Но то была игра. Всего лишь часть Фестиваля лжецов. А в сентябре я неизменно возвращался домой в Тулузу, к отцу.
Он глотнул арманьяка.
– Мой отец. Он был так уверен. Ни капли не сомневался во мне. Свято полагал, что однажды я займу его место в фирме. И много лет я верил ему. Притворялся, будто мне интересна юриспруденция. Прятал свою коллекцию кулинарных книг. Я встречался с девушками. Я всегда знал, что из моей сестры выйдет блестящий юрист. Но когда Анна погибла в автокатастрофе через три недели после того, как ей исполнилось двадцать два, внезапно оказалось, что традицию могу продолжить только я.
Он ненадолго умолк, и в его глазах отразились воспоминания. Я видела его сестру; его отца; его страх подвести семью.
– Ложь часто маскируется под что-то другое, – продолжил Ги. – Мы лжем, чтобы защитить других людей. Чтобы сделать их счастливыми. Чтобы заслужить их любовь. Знаешь, Вианн, я лгу, сколько себя помню. Наверное, это мой главный талант. Даже с шоколадом я управляюсь менее ловко.
Ги отправился изучать право в Университет Экс-Марсель.
– Отец предпочел бы Сорбонну. Но мне нравился Марсель. Нравился и город, и море – все, кроме собственно учебы, сухой, тоскливой, в окружении юношей, на которых я должен был равняться, по мнению отца.
Он усмехнулся.
– Поэтому я бросил право, не сказав отцу,
