Вианн - Джоанн Харрис

Я вытянула пальцы вилкой, чтобы отвести зло.

– Эмиль, мне нужно поговорить с Луи.

Он сверкнул глазами.

– Наедине.

Эмиль одним глотком допил пастис и с грохотом поставил стакан.

– Не буду вам мешать, – сказал он, протискиваясь мимо меня к двери. – Но не надейся, что Луи снова купится на твои россказни.

Он пнул дверь и вылетел на улицу с видом обиженного ребенка.

Я подождала, пока за ним закроется дверь. Больше в зале никого не было. Пахло пастисом и сигаретным дымом, а с кухни – больше не моей – доносился запах буйабеса Марго. Луи поставил стакан и сделал вид, что протирает стойку. Но я видела, как он отводит глаза, как напряжены его плечи.

– Мне очень жаль, Луи, – сказала я. – Ты был так добр ко мне. Я дурно обошлась с тобой.

– Неужели? – холодно произнес он.

– Я сбежала. Это было глупо.

Он пожал плечами, продолжая протирать стойку.

– Про свои вещи можешь забыть. Я все отнес в Красный Крест.

Я кивнула.

– Ничего. Обзаведусь другими.

Он с трудом прочистил горло.

– Мог бы сразу понять, что от тебя будут одни проблемы. Хотя вообще-то я это знал. Знал с самого начала. У меня была своя жизнь до того, как ты явилась. Был заведенный порядок. Все шло своим чередом.

Он с какой-то отчаянной яростью поскреб безупречно чистую стойку.

– Эмиль пытался меня предупредить. Он говорил, что добра от тебя не жди. И он был прав. Я вел себя, как дурак. Теперь даже у еды другой вкус.

– Пожалуйста…

Я коснулась его руки.

– Луи, все не так, как ты думаешь. Ты был так добр, так щедр! Но…

Как мне ему объяснить? Как рассказать, что мы с мамой всегда бежали от их благодеяний? Что милосердие – многоглавая гидра, мать долга и благодарности, которые подрезают нам крылья и душат периной своей доброты?

– Не нужно объяснять. И так все ясно, – сказал он. – Наверное, ты оказала мне услугу. Возвращайся к Лакаррьеру. Уверен, он тебя поймет.

Я вздохнула. Его слова так контрастировали с цветами и тоном, что я знала: он меня не простил. Вот почему мы никогда не возвращаемся, произнес голос матери у меня в голове. Вот почему мы снимаемся с места, прежде чем привязаться.

– Дело не в этом, Луи, – сказала я и поставила коробку с мандьян. – Я приготовила их вчера для тебя. Мир?

Он пожал плечами.

– Это ни к чему. Ты работала на меня. Я платил тебе. Теперь ты мне ничего не должна. Не считая…

Он явно о чем-то вспомнил, полез под стойку и достал речной камешек с отпечатком крошечной ножки и именем, начертанным почерком Марго.

– Вот.

Он положил его на стойку.

– Забери. Мне это не нужно.

– Но… это был подарок.

Я никогда раньше не дарила подарки. Мне нечего было дарить.

Он в первый раз посмотрел мне в глаза.

– Мне плевать. О чем ты вообще думала? Это был худший день моей жизни. Зачем мне напоминание о нем?

Я попыталась объяснить, но внезапно едва не расплакалась. У меня перехватило горло, заболела голова; надо было остаться на Але-дю-Пьё. Я попыталась сказать, что в любви мы пытаемся обрести самих себя, что каждый оставляет в мире след, что простить нужно в первую очередь себя; но перед моими глазами стояла Сесиль и спрашивала: «Ты правда веришь в эти хипповские бредни?», и я уже не была уверена, что верю в них. Луи продолжал холодным и вкрадчивым тоном:

– Моя Марго умерла, и вместе с ней наш сын. Я думаю об этом каждый день. Мне не нужно дурацкое пресс-папье в качестве напоминания. А теперь возвращайся к своему шоколаду и забудь дорогу сюда.

Я взяла речной камешек, ощутила его гладкую поверхность в ладони. Подумала о словах Марго в детском альбоме: «Дать имя – значит заявить свои права». Я повернулась к двери и увидела Луи. Лицо его было неподвижным. Но цвета красноречиво говорили со мной на языке несказанного, ненайденного.

Моя Марго умерла, и вместе с ней наш сын. И я знала, что по какой-то причине Луи Мартен лжет.

5

21 октября 1993 года

Я снова разложила карты вчера ночью в своей комнате над магазином. Перемена. Отшельник. Влюбленные. Шут. И наконец нечто новенькое после стольких недель: Девятка кубков, карта спокойствия и завершения. Кубки в маминой колоде изображены в форме головок цветов с облетевшими лепестками, в которых зреет новое семя. Маленькая Анук внутри меня соглашается; я приняла верное решение.

Но ночью все мои сомнения возвращаются. После разговора с Луи я не могу заснуть. Возможно, виновата сочная октябрьская луна за моим окном, или звуки в переулке, или отдаленный рокот конш-машины, днем и ночью превращающей какао в золото. Как бы то ни было, прошлой ночью я проснулась от света луны, льющегося через слуховое окно. Похожая на половинку тыквы луна подсвечивает тени золотом. Октябрь – мой любимый месяц; скоро Хеллоуин. Мы с матерью всегда отмечали этот праздник. Он принадлежал нам. У других детей были открытки на день рождения и разноцветные свечки на торте. У меня – карты Таро, черные свечи, ладан в День мертвых. Я никогда не боялась смерти. Мать говорила, что если все время двигаться, смерть тебя не догонит. Ты можешь оставаться на месте, пока пыль не ляжет на каминную полку. Тонкий слой пыли – все, что найдет вместо нас Черный Человек. Я где-то читала, что пыль в основном состоит из чешуек человеческой кожи. Сколько слоев себя я уже оставила в этой комнате? Как близко я к тому, чтобы призвать то, от чего мы бежали столько лет? Эти мысли мешали мне уснуть; и еще воспоминание о Луи, который сказал, что Марго умерла, и вместе с ней их сын, хотя его цвета говорили об ином. Мать говорила, что в Хеллоуин граница между мирами становится тонкой, как бумага, и можно услышать голоса мертвых, которые шелестят ее страницами. Но не ее голос, а голос Марго говорит со мной из-за границы бытия, твердит, что мне достаточно перестать бежать, чтобы обрести себя.

Я встаю, надеваю халат и спускаюсь на кухню. Чашечка горячего шоколада, думаю я, поможет мне снова уснуть. Простейший ритуал успокаивает: нагреть цельное молоко в медной кастрюльке, добавить мускатный орех, гвоздику, корицу, порошок чили. Ги рассказал, что майя клали чили в шоколад – тот холодный и горький напиток, каким он когда-то был. Чили обладает особыми свойствами: это мощный антиоксидант с выраженным антибактериальным действием. Как и Theobroma