Вианн - Джоанн Харрис

– И ты познакомился с Махмедом.

Он кивнул.

– Он развозил грузы в доках. Мы познакомились в баре. Между нами возникла дружба. Вот и все.

– Но отцу ты не рассказал.

– Нет.

Он криво и печально усмехнулся.

– У него никого, кроме меня, не осталось – наша мать умерла, когда Анне было пять, и я ее почти не помню. Его волновало только дело и продолжение династии. Он даже подобрал мне невесту – Софи, дочь своего партнера. И поначалу я просто не мешал ему верить, что я изучаю право в Марселе. Это было так просто! Я играл роль. Отец щедро меня обеспечивал, но если бы заподозрил правду, то сразу бы прекратил. Каждый раз, возвращаясь в Тулузу, я обещал себе, что признаюсь ему во всем. И каждый раз говорил себе, что сейчас неподходящий момент. Ты меня понимаешь?

Наверное, да. Моя мать и его отец во многом похожи. Теперь я легко могла представить отца Ги: такой же импозантный мужчина, но лишенный чувства юмора. Неподвижный исполин его детства, недосягаемый, подобно богу на вершине горы. Принимающий в качестве подношений ложь, замаскированную под сыновний долг.

– А как же выпускной? – спросила я. – Как ты выкрутился?

– Поступил как остальные студенты. Взял напрокат мантию. Сделал несколько снимков. Один из них до сих пор висит в рамке на стене отцовского кабинета. Я все пытался улучить подходящий момент. Найти правильные слова. Но так и не смог.

Он умолк, и я увидела, что он пытается справиться со своими чувствами.

– А потом он заболел. У него нашли рак. Как я мог рассказать ему правду в такой момент?

В отличие от моей матери, отец Ги боролся с раком с таким же энтузиазмом, как в зале суда. Курсы терапии, больницы, лекарства.

– Я всегда знал, что он крепкий старик, – сказал Ги. – Считал его бессмертным. Но когда он заболел, начал думать, что подходящее время так и не наступит. Ни для него, ни для меня.

Ги сказал отцу, что пока останется в Марселе, чтобы набраться опыта перед возвращением в Тулузу. Мол, он работает pro bono с одним барристером, который специализируется на иммиграционном праве. В Марселе много иммигрантов, как легальных, так и нелегальных, и хотя отец жаловался на склонность Ги подбирать всякую шваль, Ги видел, что он им гордится. «Считает себя защитником трудового народа, – говорил он. – Я тоже таким был. Пусть перебесится. Время еще есть».

– С тех пор прошло полтора года, – продолжил Ги. – Отец в ремиссии. Свои дела он передал Софи. И все же…

Он вздохнул.

– На этот раз я собирался ему рассказать. Я правда собирался. Но я хочу, чтобы он увидел мой бизнес процветающим. Знал, что я добился успеха. Еще полгода, и я покажу ему, чего мы достигли вместе. Докажу, что я был серьезен. Что лгал ему не просто так.

– Софи…

Имя показалось мне знакомым.

– Та женщина в Café Pamplemousse?

Он кивнул.

Я подумала о ее лакированных туфлях; об ощущении, что она старается ради кого-то.

– Ты ей нравишься, – сказала я.

– Ничего не поделаешь. Я нравлюсь людям.

Повисла пауза, во время которой я думала о словах Махмеда. Он сказал мне, что родные разочаровались в Ги.

– Что известно Махмеду? – спросила я.

– Ничего. Он думает, что мой отец знает о нас и о chocolaterie.

Ги скривился.

– Вианн, послушай. Я знаю, что это никуда не годится. Я не думал, что это затянется надолго. Я скажу отцу, как только chocolaterie начнет приносит прибыль. И мне больно лгать Махмеду. Он самый честный человек из всех, кого я знаю. Но мне все еще нужно мое содержание, а Махмеду никогда не нравилось, что я беру деньги у отца.

Он умолк и прислушался к неясному шороху.

– Ты ничего не слышала?

Я покачала головой.

– Наверное, просто ветер под стрехой.

Он вроде бы расслабился.

– Наверное, просто нервы. Не знаю, почему тебе об этом рассказываю, но рядом с тобой мне спокойнее. Нелегко все время быть оптимистом.

Я задумалась над его словами. Он всегда казался таким уверенным в себе! Теперь я видела его колебания, и мое сердце сжалось от жалости.

– Ты справишься, – сказала я. – Я точно знаю. И я помогу, чем смогу.

Он улыбнулся.

– Спасибо. Твоя помощь мне очень пригодится. Ты отлично справлялась у Луи Мартена. Может быть, ты принесешь удачу и мне. Ты умеешь ладить с людьми, Вианн. Знаешь, как привлечь их.

Так ли это? Он явно уверен во мне. Но с тех пор, как я вернулась из Тулузы, люди переменились. Это тесное сообщество; в нем сложно оставаться невидимкой. Те, кто был мне почти другом, теперь воротили от меня нос; владельцы лавок, рыночные торговцы, рыбаки в гавани – все смотрели на меня с тайным презрением, плохо замаскированной враждебностью. За моей спиной раздавались шепотки. Когда я входила, воцарялась тишина. Как мне вернуть их доверие? Какими чарами развеять подозрения?

Я улыбнулась.

– Конечно. Я постараюсь.

Снаружи тихо рассмеялся ветер

7

22 октября 1993 года

Во второй половине октября небо наливается свинцом и с юга приходят грозы. Ночью в гавани сверкают молнии, дождь приносит по Але-дю-Пьё к нашим дверям целую флотилию пластиковых бутылок и пивных банок. Мое слуховое окно протекает; капли просачиваются сквозь раму и мерно падают в расписной ночной горшок, который Стефан раздобыл в одной из своих вылазок на поиски бесхозного добра. Китайскую забегаловку по соседству закрыли после проверки. Кто-то нажаловался, что они выливают отработанное масло в канаву в конце улицы. Это неправда, яростно заверяет мадам Ли на ломаном французском. Они всегда собирали масло в бочонки для сборщиков отходов. И хотя проверка это подтвердила, инспекторы обнаружили несколько других проблем, которые нужно срочно устранить. В результате Happy Noodles закрыта, на двери висит предупреждающая табличка; и привычного запаха пряной свинины, жареного чеснока и кулинарного масла больше нет.

– Вот и хорошо, – говорит Махмед. – Надеюсь, это надолго.

Знакомая песня: отношения между Махмедом и семьей китаянок весьма натянутые. Но китаянки в полном отчаянии. Мадам Ли говорит мне, что им нужно полностью переделать заведение, чтобы получить разрешение открыться снова.

– Это может занять три месяца, – сокрушается она. – Очень, очень сложно.

Я вижу по ее поведению, что она винит Махмеда. Вижу, как она следит за ним, когда он мелькает за магазином. Чувствую, что он пугает ее своим ростом, длинными волосами с проседью, угрюмым выражением полной сосредоточенности. Однажды она велела дочкам вернуться домой, когда он