Вианн - Джоанн Харрис
– Это не игра, – повторяет он. – Не железная дорога, разложенная в задней комнате. Не хобби, которое можно забросить. Это бизнес, и его надо вести профессионально. Нельзя все время раздавать товар бесплатно и тащить в дом бродяг.
Он осекся.
– Разумеется, я не о тебе, Вианн, – поправился он. Взгляд его темных глаз смягчился. – Но у Ги действительно привычка тащить в дом кого ни попадя, а те и рады. Люди принимают его доброту за глупость. Он доверяет людям. Видит в них только хорошее.
– Если ты о Стефане, – сказала я, – то он очень старается. Посмотри, сколько он сделал. Покрасил стены в торговом зале. Обставил мою комнату. Делает вывеску для магазина.
– Вот именно, вывеску. Кто его об этом просил?
– Это его способ поблагодарить. Он не пытается прибрать все к рукам.
Он пожал плечами, и на его губах мелькнула горькая усмешка.
– Ги любит тебя. Так будет всегда.
Он издал сухой гортанный звук, который напомнил мне о Луи. Некоторые мужчины боятся быть любимыми; еще больше боятся любить.
– Мать учила меня брать от мира все, что можно, и двигаться дальше, – сказала я. – Не привязываться. Не заводить друзей. Не оставаться на одном месте слишком долго. Когда я прибыла в Марсель, то и подумать не могла, что в октябре еще буду здесь. Это всё Ги. Благодаря ему я впервые в жизни почувствовала себя не чужой.
Взгляд Махмеда смягчился.
– Да, он это умеет.
– Ты тоже, Махмед. Ты хороший человек.
Он снова замкнулся.
– Ладно. У меня полно работы. У тебя тоже. До встречи.
Он стянул волосы в привычный небрежный пучок и скрылся в задних комнатах, точно рак-отшельник в раковине.
Я еще посидела на кухне, заварив себе чая. Чай с кардамоном, или ромашкой, или мятой, зеленый чай с лимоном и имбирем всегда шли мне на пользу. Мне пришло в голову, что я могу посадить что-нибудь полезное в своем оконном ящике или на полоске земли позади магазина, слишком узкой, чтобы именоваться садом. Места здесь меньше, чем в La Bonne Mère, но желание что-нибудь выращивать от этого меньше не стало. Я допила чай и отправилась проверить, сколько места у меня есть.
Полоска земли была около шести футов в длину и трех в ширину. По большей части она была заставлена коробками и всяким мусором. Я сдвинула их в сторону и обнаружила, что здесь тоже когда-то росли цветы: растрепанные астры, буддлея, настурции, лаванда, задыхающаяся без солнца. И одна-единственная чахлая роза, почти без листьев, с выцветшим ярлычком, на котором крошечными буквами было написано: «Вианн».
Какао
1
26 октября 1993 года
Роза с моим именем. Что это может означать? Я потерла между пальцев ржавый металлический ярлык. Мы с мамой много лет читали руны, карты Таро и загадочные белые следы от самолетов в небе. Но такое… розу с моим именем… я в жизни не видела ничего подобного.
– Разумеется, она названа в честь Вианн д’Альбре, – донеслось сверху. – Основательницы известной нам обеим бастиды. И да, конечно, это мог быть знак. Марго любила свои розы.
Хамсин вновь изменилась после нашей прошлой встречи; теперь на ней была рыбацкая куртка поверх лоскутной юбки и вязаная шапочка на волосах. К тому же она помолодела – выглядела не старше пятидесяти, – а руки, которые раньше казались старыми и хрупкими, стали крепкими, смуглыми и ловкими.
Она улыбнулась мне.
– Хорошо, что ты здесь. Я скучаю по своему садику. Всегда так удивительно видеть, что может выжить в самых суровых условиях. К тому же в растениях столько надежды! Все, что им нужно, – немного места.
Я уставилась на нее.
– По твоему садику?
Ну конечно. Я должна была догадаться, кто она, еще когда она вручила мне альбом Марго. Та самая знахарка, подруга Марго, которую Луи ненавидит всей душой.
– Это был твой магазин, – сказала я, указав на chocolaterie. Магазин стал намного симпатичнее с тех пор, как Стефан заменил дверь и оконную раму, но вывески еще нет, и фасад завешан газетами.
– Был, – подтвердила Хамсин. – В течение десяти лет. Я перебралась сюда в шестьдесят четвертом. Продавала травы и пряности, карты Таро, ладан и чай. Иногда предсказывала будущее. В то время это было популярно. А на Але-дю-Пьё кипела жизнь.
Она указала на ряд давно заколоченных магазинов с выцветшими серыми вывесками.
– Здесь был барбершоп, – сказала она. – Здесь – татуировочный салон. Хозяйственный магазин. Иранский ресторан.
Она указала на Happy Noodles.
– Что случилось? Выглядит закрытым.
Я рассказала, что закусочную закрыли инспекторы.
– Здесь всегда было непросто обосноваться, – заметила Хамсин. – Люди сторонятся чужаков. В прежние времена обо мне столько слухов ходило! Во-первых, что я ведьма.
Она едва заметно лукаво усмехнулась.
– Во-вторых, что я отравила Маргариту своими заговорами и зельями. Что я сама подожгла магазин ради страховки. Что из-за меня никто не может вести бизнес на Але-дю-Пьё – мол, я наложила на это место проклятье. На самом деле никакой страховки не было. Я потеряла все в огне. А Марго умерла, чтобы спасти своего ребенка, о котором она столько мечтала.
– Я слышала, ребенок не выжил.
Она улыбнулась.
– Это Луи тебе сказал? Мы обе знаем правду. Мужчины такие предсказуемые. Врачи сказали Марго, что еще один выкидыш может ее убить. Но она настаивала. Всеми силами пыталась сохранить ребенка. И когда у нее снова пошла кровь, просто никому не сказала. Ребенок родился на шесть недель раньше срока, и Марго истекла кровью в такси. А Луи – несчастный, убитый горем, упрямый Луи – не захотел даже взглянуть на ребенка. Ребенка, который стал причиной смерти матери, ребенка, которого он считал недостаточно идеальным.
– В чем именно неидеальным?
Она покачала головой.
– А что считать идеальным, Вианн? Ребенок есть ребенок и заслуживает любви. Дети щедро отвечают на любовь. Но Луи должен был отказаться от своего гнева, чтобы
