Осьминог. Смерть знает твое имя. Омнибус - Анаит Суреновна Григорян
– Тебе бы рекламным агентом работать, Кидзё-кун, – усмехнулся писатель.
– Пожалуйста, господин Синадзугава!
Господин Синадзугава поджал губы и погрузился в молчание, задумчиво ковыряя ложкой остатки парфе. Курода терпеливо ждал. Работа, которую он должен был выполнить на Химакадзиме, казалась сейчас такой далекой, что он почти о ней не думал. Нужно будет еще зайти в «Юникло» за вещами, не поедет же он туда в деловом костюме. Хорошо его другу: писатель может одеваться как угодно, и господин Синадзугава чем старше становился, тем больше предпочитал свободную одежду, не стеснявшую движений (и его любви к сладкому, как пошутил однажды Курода, на что писатель тут же обиделся). Еще нужно уладить некоторые формальности на прошлой работе (от этой мысли у Куроды мучительно заныло в груди), но это уж точно не займет много времени, так что по крайней мере два из этих четырех дней и вправду можно будет считать настоящими выходными.
– Ну хорошо, возьму я твою кошку, Кидзё-кун, – смилостивился наконец господин Синадзугава.
– Спасибо вам, сэнсэй.
– Ты уверен, что больше ничего не хочешь мне сказать?
Господин Синадзугава нетерпеливо пошевелился в своем кресле. Курода улыбнулся: его друг сколько угодно мог называть себя стариком и занудой, но по части любопытства он мог бы дать фору пятнадцатилетнему подростку.
– Нет, сэнсэй, кроме того, что вы в очередной раз очень меня выручили, и я не нахожу слов, чтобы выразить вам свою благодарность.
– Ты преувеличиваешь, Кидзё-кун. – Писатель взглянул на опустевший стакан из-под парфе. – Ты не будешь против, если я закажу нам мильфей? Они тут потрясающие, во всем Токио не найдешь лучше.
– Я пас, – Курода поднял вверх руки.
– Как хочешь, но учти, ты много теряешь. Вся Япония просто помешалась на немецкой выпечке, а я тебе скажу, что в сравнении с французскими десертами все эти баумкухены и штоллены – просто ничто. – Господин Синадзугава поискал глазами официантку. – Прошу прощения…
Курода по привычке взглянул на свое левое запястье и увидел только полоску незагоревшей за лето кожи. Заказав себе мильфей и еще две чашки кофе для себя и Куроды, господин Синадзугава молчал, то ли делая вид, то ли действительно о чем-то задумавшись. Улица за окном стремительно погружалась в сумерки, и уже зажглись фонари, вокруг которых мельтешили капли дождя: выныривая из темноты, мимолетными искрами вспыхивали они в конусах электрического света, чтобы снова исчезнуть в надвигающейся на город ночи. Мимо кафе прошла небольшая компания о чем-то оживленно болтавших мужчин и женщин – видимо, сотрудники какой-нибудь из фирм, чей офис располагался неподалеку. Курода сделал глоток несладкого кофе и взглянул на ухоженные руки господина Синадзугавы, неподвижно покоившиеся на столе. Фонарь за окном бросал на них голубоватый отсвет.
В обычно переполненном людьми зале ожидания аэропорта Нарита почти не было туристов и царила относительная тишина, только периодически раздавались объявления о начале посадки на тот или иной рейс. Вечер перед отъездом из Нагоя Александр провел в гостиничном номере, склеивая разбитый тяван Изуми с помощью купленного в ближайшем FamilyMart прозрачного суперклея, смешанного с наполнителем найденного там же золотистого маркера. В результате получилось настоящее кинцуги[287], хоть в музее выставляй, и Изуми, боясь дотронуться до еще не высохшего тявана пальцами, только охнула в восхищении, крепко обняла Александра и почти сразу же от него отстранилась. С того дня, как на борту спасательного вертолета они покинули Химакадзиму, отношения между ними изменились – не то чтобы они стали прохладнее, скорее даже наоборот, и Александру казалось, что их взаимные чувства, еще недавно такие легкие, стали вдруг слишком тяжелыми и как будто погрузились на морское дно. Несколько дней, проведенных в Нагоя, были омрачены тем, что Александр безуспешно пытался дозвониться до Такизавы и как-то разузнать о его судьбе, но телефон финансового аналитика молчал, а господин Канагава, с которым в конце концов связался Александр, тоже ничего не знал, выразил свое беспокойство в самых вежливых выражениях и поинтересовался, не собирается ли Александр продолжить работу в Японии. Александр пообещал подумать об этом и довольно скомканно попрощался.
Он помассировал виски кончиками пальцев и устало прислонился спиной к жесткой пластиковой спинке кресла. Вещей у него было совсем немного: все, с чем он приехал на Химакадзиму, унесла волна цунами, а нехитрые принадлежности, нужные для путешествия, умещались в бумажном пакете, бо2льшую часть которого занимал приготовленный Изуми о-бэнто и термос с чаем.
– Возвращаетесь домой, Арэкусандору-сан? – раздался совсем рядом знакомый голос.
Вздрогнув от неожиданности, Александр подскочил в своем кресле и обернулся: через одно место от него сидел Кисё. Официант был одет в строгий костюм офисного служащего, его рыжие волосы были подстрижены и выкрашены в обычный для японцев иссиня-черный цвет, а лоб пересекала глубокая ссадина, щедро замазанная тональным кремом.
– Кисё, это вы… я… – Александр почувствовал странное смущение и неуверенность, но все-таки закончил фразу: – …я очень рад, что с вами все в порядке.
Кисё сдержанно улыбнулся.
– Когда пришло цунами, большинство жителей Химакадзимы поднялись на высокую часть острова, а некоторые спаслись на крыше краеведческого музея. Я тревожился о вас, Арэкусандору-сан, и о Мацуи-сан тоже.
– С Изуми… с Мацуи-сан все хорошо. Как Кими и Момоэ?
– Араи-сан и ее подруга одними из первых прибежали наверх, Арэкусандору-сан, не беспокойтесь о них. Господин Фурукава и госпожа Кобаяси с дочерью тоже спаслись, правда, господин Фурукава, оказавшись в госпитале, очень тревожился за судьбу своего старого кота Куро, но спустя пару дней кот нашелся: он забрался на дерево, которое, к счастью, выдержало напор воды.
– А что с Акио? – спросил Александр.
– С вашим другом тоже все хорошо, Арэкусандору-сан.
Александр сделал глубокий вдох, стараясь выровнять дыхание.
– А… – Тут он все же осекся, боясь продолжать дальше.
Как будто поняв, о ком он хочет спросить, Кисё прикрыл глаза и отрицательно покачал головой:
– Мне очень жаль, Арэкусандору-сан.
– Но как же…
Официант положил ему на плечо руку, вдруг показавшуюся Александру очень тяжелой.
– Есть история о том, как на одного плотника, работавшего при строительстве храма, упал однажды большой деревянный брус. От боли он не мог даже кричать и лежал распростертый на земле, изнемогая под невыносимой тяжестью, с утра до позднего вечера. Когда наступили сумерки, перед плотником предстал бог смерти, явившийся забрать его душу в обитель мертвых. Увидев его, плотник взмолился сохранить ему жизнь, ведь если бы он умер, его семья была бы обречена на нищенское существование. Бог смерти сжалился над плотником и, подняв деревянный брус рукой, отшвырнул его
