Белая сорока. Ладожские тени - Екатерина Алексеевна Каретникова
– Самый длинный мост через реку в нашем городе, – ответил он. – Один километр двести метров.
Это был удар в солнечное сплетение, не меньше. Но Лиза все-таки еще держалась.
– А там что – река? – спросила светским тоном.
Он усмехнулся. От этого его лицо стало старше, ей даже показалось, что он наверняка окончил школу.
– А вы этого не знаете?
Лиза разозлилась:
– Я много чего не знаю. И что?
Усмешка превратилась в улыбку.
– Мне нравится, что вы в этом признаетесь. Но я не думал, что можно дожить до пятнадцати лет и не знать, что в твоем городе есть река.
– До пятнадцати, может, и нельзя, – через силу поморщилась она. – Но мне-то четырнадцать.
– А вот скажите, – его голос стал задумчивым, а взгляд неожиданно изменился, – неужели за все четырнадцать лет вы ни разу не гуляли по набережной? Не катались на катере?
Кажется, ее возраст его не отпугнул. На мгновение у Лизы появилась уверенность, что ему было бы все равно, даже если она бы сказала, что ей десять. Но это ей не понравилось, и она решила подумать о другом. Например, почему он спрашивает про набережную и катер? Хочет пригласить на прогулку? Вот пусть прямо сейчас с Лизой и идет! Только не по набережной и без катера.
– Не с кем было! – сообщила Лиза и покраснела.
Уж больно это прозвучало неловко.
Он понял, но сделал вид, что удивлен, и не больше.
– У вас нет подруг?
Лиза посмотрела на него и решила, что больше не хочет играть в этот словесный пинг-понг.
В голове у нее все равно стучал метроном, выговаривающий вместо ударов одно-единственное слово: «Поздно!» Этот проклятый троллейбус увозил их все дальше и дальше. Вот как она вернется к пустырю? Как?
– У меня нет парня.
Он сразу поскучнел и даже чуть-чуть отодвинулся. Честное слово – что она такое сказала? Разве он сам вел разговор не к этому? Просто она хотела ему помочь, чтобы успеть сказать самое важное до того, как троллейбус остановится. Чтоб он не сбежал. Ну или не остался внутри.
Сейчас их везли по совсем узкой дороге. Улица заросла желтыми акациями, и в некоторых местах ветки с подсохшими цветками прижимались к троллейбусным окнам и даже царапали их, роняя лепестки, будто крошки яичницы-глазуньи.
Она посмотрела в окно и вдруг замерла, охваченная непонятной болью. Боль пульсировала везде – в висках, в горле, в сердце и даже, кажется, под коленками. Это было так неожиданно и так остро, что на глазах выступили слезы, а слова застряли и превратились в невнятное крошево звуков.
– Что-то случилось? – спросил он и наклонился к ней.
Как доктор над пациенткой, честное слово!
Она качнула головой. То ли да, то ли нет – понимай как знаешь.
– Я могу помочь?
И вдруг боль отпустила, мгновенно, как и появилась. Она подумала, что такого не бывает и что ей все померещилось: и боль, и его участие, и внезапное исцеление.
Троллейбус подпрыгнул на колдобине и, утробно зарычав, въехал на мост. Мост и в самом деле был длинный, и в самом деле под ним текла река, широкая, медленная, истыканная воронками водоворотов. А еще из воды торчали камни. На одном, ослепительно-черном и гладком, она увидела птицу. Сначала ей показалось, что это чайка, но Лиза усомнилась, что бывают абсолютно белые чайки. К тому же ей никогда не встречались чайки с такими хвостами. У этой птицы хвост напоминал сложенный веер. Сейчас расправит его, обмахнется и превратится – в кого превратится странная птица, Лиза не успела придумать.
– Смотри! – сказал он. – Белая сорока!
Она сразу же поняла, что он прав. Конечно же, на камне сидела сорока-альбинос, а вовсе не чайка.
– Я думала, таких не бывает, – призналась Лиза.
– Бывают, – тихо ответил он. – Ты же есть.
Она не вскрикнула и не упала, просто захлебнулась на вздохе и подумала, что в троллейбусе кончился воздух. Вот так был – и вдруг кончился, будто выкачанный гигантским насосом.
Если бы он ее ударил, было бы лучше, но он не ударил. Он напомнил ей о том, о чем вспоминать было не просто больно – невыносимо, особенно сейчас, когда она знала, чем все закончится. Ну почти знала.
Глава двадцатая. Это все я!
– Эта же есть, – повторил парень и улыбнулся. Совершенно знакомой улыбкой. Как будто не своей.
У Лизы зазвенело в ушах. Не «ты же есть» он сказал. Это она все придумала. Она уже слышит то, чего нет, как ненормальная. Или на самом деле сошла с ума. Вот и улыбка человека, которого она видит в первый раз, кажется знакомой, и эта штука у него в руках больше всего для нее похожа на мольберт. Такой же, как у Руслана.
– У меня брат часто их тут рисует. Представляешь, он художник. Я вот его мольберт везу, для образца. Мы себе в мастерской тоже таких наделаем и портреты катеров повесим. Красиво будет. А то пока у нас в конторе с красотой не очень. Вот на воде и на катерах – там да. Там без дураков красота. Вот. А у меня, кстати, и отец – художник. А я краски-холсты не люблю. Я катера люблю и лодки. Я, как школу закончил, в мастерскую к Вадянычу сразу.
Лиза даже не заметила, что он опять перешел на «ты».
– Ты бы видела, какие мы делаем катера! К нам из соседних областей очередь на полгода.
Он мечтательно прикрыл глаза. Лиза подумала, что ему уже не до нее. Он едет к своим катерам, зачем ему Лиза? Ну и ладно! Лизе тоже не до него. Но до брата ему же должно быть дело?
– Твоего брата зовут Руслан? – спросила она бесцветным голосом и вдруг будто огнем обдала: – Его на пустыре… бьют.
Кажется, на этом у Лизы совсем закончились силы, но она еще держалась на ногах, вцепившись в поручни.
Лицо у парня вытянулось и побледнело.
– Я сейчас видела, в окно, – уточнила Лиза. – Если бы ты не читал, тоже бы увидел.
Троллейбус остановился, двери открылись, и Лиза вывалилась на улицу.
– Иди домой! – велел он ей сразу же, как только троллейбус оставил их на остановке. – Не мешай мне! Я с тобой в три раза дольше…
Что в три раза дольше, Лиза не услышала, потому что мимо проехало такси, а он успел махнуть рукой и остановить машину прямо посреди улицы. В Лизином городе такси не сажали пассажиров на левой полосе, а здесь, похоже, это было обычным делом.
Лиза метнулась за ним, но не успела.
– Я должна! – закричала она. – Я должна с тобой. Туда.
