Белая сорока. Ладожские тени - Екатерина Алексеевна Каретникова

Она кричала, задыхаясь на каждом слове, как будто ныряя в безвоздушную муть и выныривая. Но он не слушал и не слышал. Он рухнул на сиденье рядом с водителем и захлопнул дверь.

Лиза замолчала, вытерла слепящие слезы и побежала через дорогу. К остановке напротив уже подъезжал троллейбус.

На мосту она опять увидела сороку-альбиноса. Наверное, их там было несколько. Наверное, где-то поблизости у них был дом, и они жили в нем – белые и счастливые. И никого не боялись. И ни о чем не жалели. Летом прилетали на реку, сидели на камнях, ловили плотву… или что там ловят сороки в воде? И думать не думали, что они белые сороки, что не такие, как все. Какое им дело до всех? Они жили своей жизнью. Счастливой сорочьей жизнью. Каждый может быть счастливым. Каждый. Главное – не уничтожить свое возможное счастье самому. От страха, по глупости, из-за дурного характера или неудач. Не уничтожить и не предать.

Лизу волна за волной обдавало болью, и стыдом, и снова болью. Путь от моста до пустыря показался ей бесконечным. Она подумала, что, наверное, так тянется время в аду.

Лиза шла по пустырю. Было ясно, что там никого нет, но она все равно не могла остановиться. Ей казалось, что если она перестанет искать, то предаст его во второй раз. Не похожего ни на кого из ее знакомых мальчишку, который был ни в чем перед ней не виноват и которого она отправила вот сюда.

У края пустыря рос куст. С веток свисало что-то нелепо яркое, бившееся на ветру. Бирюзово-синее и алое. И еще какое-то знакомое. Лиза боялась смотреть. Но все-таки, обмирая и чуть не выворачиваясь наизнанку, подошла. И увидела. Кусок холста со своим портретом. Со своим портретом и подсыхающим алым пятном. Нет, Лиза не потеряла сознание и даже не упала. Она сняла холст с веток и сунула под футболку. Ну и что, что он не поместился и торчал сверху, напоминая средневековый пыточный воротник? А потом она пошла дальше по искореженным как будто землетрясением кускам асфальта, спотыкаясь о торчащие штыри арматуры и еле-еле удерживая равновесие.

Вдалеке цвели акации, желтые лепестки осыпались, и их несло ветром – прочь.

Лиза подумала, что ей тоже пора отсюда убираться, но ее завораживали льющиеся черничным киселем сумерки и тишина. А потом в одном из домов скрипнула створка окна и тишины не стало. Печальный, но решительный женский голос из старого фильма располосовал ее на до и после.

И еще долго звенели и отдавались у Лизы в ушах цветаевские строчки:

Мне тебя уже не надо,

Милый – и не оттого, что

С первой почтой – не писал.

Слушать было тепло и горько, и как будто внутри таяла боль, а потом опять появлялась, льдистая и неживая, и нарастала бугристыми сосульками, в кровь царапающими и душу, и все.

Но Лизе было надо. Она это знала. И теперь она знала, что сделает. С первой почтой.

Лизу никто не тянул ни за руку, ни за язык, но она решила, что, если не расскажет правду, не будет у нее в жизни ничего хорошего. Потому что она не умеет врать и скрывать не умеет. И тем более не сможет жить и ждать, что в любую минуту кто-нибудь расскажет о том, что это из-за нее случилась та встреча на пустыре. Вернее, драка. А еще вернее…

Лиза всхлипнула и открыла свой несчастный вконтактик. Она не сомневалась, что найдет там Руслана. И нашла. Ей повезло: отправить ему сообщение мог любой и каждый, а не только друг.

Лиза промучилась с полчаса. Но написала.

«Привет!

Я не знаю, как тебе это сказать, но промолчать тоже не смогу. Поэтому напишу. Ведь ты же дочитаешь до конца, правда? Это будет не очень длинное письмо. Обещаю. А я тебя никогда не обманывала. Еще никогда.

Правда, то, что я сделала, хуже, чем обман. В сто раз хуже.

Я очень виновата перед тобой. Очень. И я не знаю, можно ли такое простить. И захочешь ли ты прощать. Я не знаю, как буду жить, если ты мне не ответишь. Но если промолчу – знаю, что жить не смогу. В смысле спокойно жить. Никогда.

А еще я знаю, что никогда в жизни не сделаю ничего такого же ужасного. Потому что теперь я знаю, как бывает потом.

Вот.

Понимаешь, это я виновата в том, что случилось на пустыре. Я знала, что там будут эти жуткие люди. Знала и позвала тебя туда.

Не спрашивай – почему.

То есть спрашивай! Пожалуйста, спрашивай меня о чем угодно. Я отвечу. Только не молчи.

Я очень обиделась, когда увидела тебя с Алей, и как будто сошла с ума. Правда. Ну это же невозможно больно. Ты позвал меня, а потом она пришла. И я поняла, что все! Вот у тебя есть она, а я совершенно ни при чем. То есть пять минут назад я тебе была как будто нужна, и я верила, что нужна. И это было счастьем. Настоящим. А потом – раз, и его не стало.

А еще потом Аля рассказала мне все про тебя и про себя. Как будто я ее лучшая подруга. Но ведь я не подруга, мы только познакомились. А получилось так, как будто я ей теперь что-то должна. Ну хотя бы за то, что она назвала меня настоящим другом. А ведь разве я должна? Разве это честно с ее стороны – добиваться своего любой ценой? Но это я сейчас так думаю, а тогда мне стало совсем плохо.

И наверное, я сошла с ума. На время. Говорят, так бывает.

Вот.

Потом я сто раз пыталась тебе позвонить, но почему-то пропала сеть. В вашем городе у меня постоянно пропадает связь. А я была не дома, отвозила бабушкиной подруге таблетки. Я должна была успеть вернуться и тебя предупредить, но троллейбус застрял. На переезде. Он стоял там как проклятый сорок пять минут. Целый урок! Мне урок.

Я знаю, что тебе от этого не легче. Но я просто рассказала.

А сейчас я хочу попросить прощения.

Прости меня, пожалуйста.

Прости меня.

Прости.

Я тебя… ну ты и сам уже знаешь. Ты же знаешь, да?

Люблю».

А потом Лиза промучилась еще полчаса – и отправила.

И каждые пять минут пыталась проверить, прочитал он или не прочитал или хоть был в сети или нет. И ничего у нее не