Белая сорока. Ладожские тени - Екатерина Алексеевна Каретникова

Талька застонала и вцепилась пальцами в волосы. Взять, что ли, и дернуть? Чтобы этой новой болью приглушить старую? Да нет, ерунда это. И Талька не сумасшедшая же. А то некоторые, говорят, так доприглушаются, что потом иначе не могут. И как тогда?

Собственно, она не знала и как сейчас.

– Наташа?

От незнакомого мужского голоса у себя над ухом Талька дернулась так, что чуть не впилилась ухом же в губы говорившего. И впилилась бы, но у него была хорошая реакция, успел отскочить.

– Я же просила не называть меня Наташей! – прошипела Талька.

– Без проблем, – кивнул Денис. – Наталья Викторовна, а нет ли у вас ненужного блокнота? У Антона Викторовича нет, я спрашивал. А мне нужен.

– Стебешься, да? – уточнила Талька и вдруг поняла, что перешла на «ты» легко и без всякого смущения.

Нет, правда, зачем смущаться, если человек издевается над ней, как умеет? Она вот тоже может кое-что. Знает, любит, практикует. Зря он начал.

– Нет у меня ни-че-го. А для тебя – особенно!

Талька вдруг почувствовала, что ей даже стало легче, стоило вот так на кого-нибудь наорать. Надо же, а она бы и не догадалась, если б он сам не сунулся под горячую руку.

– Понял, – кивнул Денис и повернулся к Тальке спиной.

– А поворачиваться к девушке задом невежливо! – запустила вдогонку Талька.

Денис обернулся. Глаза у него стали странными – светлыми и очень большими. Почему-то. Вдруг. Или Талька раньше не обращала внимания?

Денис посмотрел на нее пристально и даже слегка прищурился. Как будто у Тальки на лбу было что-то написано мелкими буквами, а он непременно решил прочитать.

– А тебе вежливость нужна? – спросил он вдруг.

Серьезно спросил, без улыбки.

Может, если бы он улыбнулся, Талька продолжила бы беситься и орать, а так ничего у нее не получилось. Язык не повернулся.

– Да ничего мне больше не нужно, – зачем-то призналась она. – У меня сегодня жизнь кончилась.

И заплакала. Не взахлеб, а тихо, почти беззвучно. Она и хотела бы остановиться, но слезы лились так, словно растаяла ледяная пустыня и у воды не было другого пути – только через Тальку.

– Так, – сказал Денис.

Сейчас уйдет, поняла Талька. Мужчины всегда уходят, когда девчонки ревут. Только Залевский не уходил. Когда-то. Раньше. Когда был человеком и когда она его любила просто и по-настоящему. И у них были отношения, а не весь это садомазохизм последнего дня.

Денис почему-то тоже не ушел, а опустился на стул рядом с Талькиным диваном.

– Совсем кончилась? – спросил он.

– Совсем, – ответила слегка растерявшаяся Талька.

Вот зачем он до нее докапывается? С Антоном стало скучно, решил развлечься? Она подумала так и сразу же устыдилась собственных мыслей. Что за бред в голову лезет? Она же его сама, можно сказать, вынудила – своим нытьем. Он, может, решил, что она вешаться собралась? А что прикажете думать, если девица ревет белугой и заявляет про конец жизни? Что она, на дискотеку сейчас побежит?

– Это хорошо, что совсем кончилась! – сказал вдруг Денис. – Хуже когда наполовину или там на треть. Тогда эта оставшаяся будет портить всю. А раз ничего не осталось, то и портить нечему.

– И нечего, – хмыкнула Талька.

– И незачем, – сделал вид, что не понял издевки, Денис. – Одна жизнь закончилась, значит, другая начнется. Так что давай вставай, собирайся!

– К-куда? – не поняла Талька.

– Жить, милая барышня! Жить, а не все вот это, что ты до сегодняшнего дня, я смотрю, практиковала.

⁂

Ее запихнули в электричку, когда она решила, что ничего не получится. Не судьба. То есть Талька с самого начала не верила, что из этой затеи выйдет что-нибудь путное. Она еще дома скулила и подвывала, что нечего ей делать на той природе, куда вечно несет Антона. У них в семье за любовь к рекам и озерам он ответственный. А она уважает город. И не просто уважает, жить без него не может.

Услышав про жизнь, Денис усмехнулся:

– Ты вроде говорила, что она кончилась?

– И что? – пропищала Талька, лихорадочно выискивая в шкафу старые джинсы. Такие, чтоб, с одной стороны, не жалко, а с другой стороны, не стыдно, и стороны – это не зад и перед.

– Так раз начинается новая, откуда ты знаешь, где тебе будет хорошо? Может, как раз чем дальше отсюда, чем лучше?

– Ага, – ехидно кивнула Талька. – Под кустом, под кустом буду с сереньким хвостом. Почему я не лисичка? Покусала б вас потом.

– А ты и стихи пишешь? – удивился Денис.

– Это не стихи, – пробурчала Талька. – Это крик измученной души.

– А, значит, крики пишешь?

– Да. Крики и плачи.

– Не плачь. Еще.

Тальке показалось, что он хочет продолжить фразу строчкой из песни, но он замолчал. Постеснялся, что ли? Ну и правильно. Она бы убила, если бы не замолчал.

Джинсы выпали сами. Черные, узкие, чуть потертые, но вполне годные. Талька их не носила, потому что забыла. Вот взяла и забыла, что они у нее есть. Бывает же. И в тот же момент на полке она увидела водолазку. Ничего такую. Цвета морской волны. Не слишком старую, но и не новую, конечно. Она подняла джинсы, выудила из-под внушительной стопки чего-то там водолазку и, пообещав, что вернется, утопала в ванную. А где еще одеваться, если в одной комнате перебирает блесны и катушки Антон, а во второй мается на диванчике Денис. Не в шкаф же залезать? Она не моль. Вроде бы.

Хоть если будет выглядеть, как сегодня, с молью ее легко перепутают. Нельзя. Распускаться нельзя – ей не идет, она не цветок.

Талька задвинула шпингалет и быстро переоделась. Зеркало ничего страшного не показало. Талька выдохнула и подумала, что на три дня надо еще каких-то штанов взять. И свитер, наверное. И что там еще – носки шерстяные женские, три пары? Три дня – три пары. Вроде должно хватить? Антон с небольшим рюкзаком ездит, и всего ему достаточно.

– Только не ныть! – предупредил Антон уже у двери.

– Да не будет она, – вступился Денис.

– Вы мне рот завяжете, если что, – предложила Талька. – Я тогда не только ныть, я и есть не буду.

– Ну ешь ты и так, с незавязанным, меньше соседской кошки, – проворчал Антон. – А мама мне чуть голову не снесла, когда узнала, что ты поедешь с нами.

– По телефону-то? Голову? Мама? – переспросила Талька со смешком и объяснила Денису: – Вообще-то, она может. Но не любимому сыну – это точно.

– Просто мне не за что, – уточнил Антон. – Я со