Белая сорока. Ладожские тени - Екатерина Алексеевна Каретникова

Когда я думала об этом, мне становилось даже не больно, боль – это другое. Боль – это когда чувствуешь, а я как будто теряла возможность чувствовать и становилась похожей на что-то неживое. Это было неправильно, это было страшно.

И вот тогда я решила перевлюбиться. Ну то есть полюбить кого-нибудь реального. И выбрала среди мальчишек на даче. И даже вроде бы заинтересовалась им. Это потом стало ясно, что ничего хорошего в том решении не было. Но тогда я этого не знала.

Я встречалась с ним в общей компании, смотрела на него и представляла, а что было бы, если бы. Например, если бы он подошел ко мне и сказал: «Давай вместе посмотрим фильм». Или: «Я зафрендил тебя в ВК, чего не отвечаешь?» Или еще что-нибудь такое, наивное, глупенькое, но приятное.

На самом деле он ко мне не подходил и ничего такого не говорил. Но вдруг однажды вечером, когда мы с Аннушкой играли в бадминтон и нам это уже порядком надоело, мимо проходили они с приятелем.

– Привет! – крикнул приятель через забор. – А хотите, пара на пару сыграем?

– А хотим! – ответила я, ошалев от собственной храбрости.

И побежала сначала открывать калитку, а потом искать в сарае второй комплект ракеток.

И мы неплохо поиграли. А он (ах, я почти верила, что это действительно тот самый, нужный мне он) шутил, почти смешно. Рассказывал про «этот самый, как бадминтон, только с мячиком» и древние анекдоты.

И вот уже начало смеркаться, и бабушка звала меня домой, а мне жутко не хотелось уходить. А потом резко захотелось. И больше никогда не встречаться с ним. Вообще никогда. Не только наедине, но и в компании.

Потому что, когда они с приятелем все-таки собрались уходить, он отозвал меня в сторонку и сказал жуткую гадость. Ну то есть хуже не придумаешь. Я стояла и вроде даже не заплакала, ничего. Но мне показалось, что я разучилась дышать. Вот умела-умела с самого рождения, а тут за одну минуту разучилась. И вроде втягивала носом воздух, а он застревал и не двигался ни туда, ни сюда. У меня даже слезы на глазах выступили, и я закашлялась ужасно. А он заржал и убежал за товарищем. А Аннушка, конечно, прибежала ко мне, начала стучать по спине и всячески тормошить. Она решила, что я подавилась чем-то. А я на самом деле подавилась – его словами.

Уже потом я прочитала в сети, что все было не так страшно, как мне показалось в тот момент. Ну то есть что такое бывает. И даже не всегда тот, кто говорит такие слова, хочет девчонку оскорбить. Некоторые, наоборот, считают, что это они делают комплимент. Ага, очень приятно. Но все это я прочитала уже гораздо позже. А в тот день я замолчала. И молчала три дня. Почти как Маленький Лорд.

Нет, он молчал дольше, и его показывали докторам, а меня никому не показывали. Бабушка решила, что я простудилась и поэтому потеряла голос. Она поила меня теплым молоком с медом и давала какую-то омерзительную микстуру. А на третий день вылила в сильно теплый чайник флакон корвалола и велела мне дышать тем паром. После этого я и заговорила. Ну невозможно же было терпеть! Совершенно невозможно. А бабушка решила, что ее лечение помогло. И ведь правда помогло, кто бы спорил.

Аннушка, может быть, и подозревала, что я не говорю не только от простуды, но бабушке ничего не сказала. Она пыталась расспрашивать меня – это да. Но меня поди расспроси – нет голоса, и все. И писать не буду. Почему? Глаза от простуды слезятся, не могу напрягать.

Вот такая я была упрямая идиотка.

А теперь я другая. С тех пор я успела влюбиться в Арефьева и разлюбить его. И узнать Тима.

Я бы долго могла еще вспоминать разное, но в мессенджере выскочило новое сообщение. Я увидела от кого, и у меня задрожали руки, а в голове стало пусто и звонко.

Глава двенадцатая. Талька. 1997 год. Мы все узнаем, но потом, когда не так уж будет нужно

Самое смешное, что сидели они неплохо. Талька даже у окна – того самого. Сидела, смотрела, как за мутным стеклом проносятся столбы, и даже сперва пыталась их считать. Она не сошла с ума, так-то. По крайней мере, не больше, чем всегда, но ей нужно было хоть чем-то занять голову. Хоть столбами, да. Потому что иначе она начинала думать не пойми о чем. Например, про Дениса, который сидел так близко, что она чувствовала его не только локтем и плечом, а другими частями тела тоже. И это было не неприятно вовсе.

Неприятно было вспоминать, как на нее смотрел Залевский. В последний раз, перед тем как захлопнул дверь. Как на чужую. Совершенно чужую. А чего она хотела-то? Врезав зонтиком? Большой и чистой любви прямо там, в коридоре? Чтоб он упал на колени и сказал: «Прости, Талечка! Я тебя люблю и буду любить вечно!» От него дождешься. Да и не любит он. Он свою ботфорточницу любит, и то не факт. А факт, что теперь ей нужно забывать, как они встречались, как он разговаривает, что читает на ночь и сколько ложечек сахара кладет в чай. И в кофе. Да что там забывать-то? Две. Две маленькие чайные ложки, без горки.

Электричка качнулась, Талька стукнулась плечом о стенку вагона и вдруг представила, что они едут вот так не с Денисом и ее братцем, а с Залевским. Едут-едут, и впереди у них выходные на острове. Сердце тревожно замерло и забилось чаще.

Невозможно. Никак невозможно. Никогда Залевский не ездил с ней на рыбалку. Он туда ни с кем не ездил. Он вообще рыбу не ловил. И грибы не собирал. Он играл на гитаре.

– Сейчас остановимся, – предупредил Денис. – Многие выйдут. Полегчает.

– Да мне и так нормально, – успокоила Талька.

На самом деле ей было не совсем нормально, ей хотелось дышать, а воздух пах так себе, и оставалось его не то чтобы вдоволь. Даже голова заболела. Или она от давешнего рева заболела, а вовсе не от духоты?

Талька вдруг вспомнила, что однажды с ней такое уже было. Ее бросили. Мальчик, который нравился с трех лет. Или с