Белая сорока. Ладожские тени - Екатерина Алексеевна Каретникова
– А я?! – возмутилась Талька.
– Там посмотрим, – успокоил Денис.
Ну и посмотрели.
На вокзале расписание. Оказалось, что две электрички отменили и осталась всего одна. И народу в нее хочет попасть столько, сколько во все три вряд ли бы поместилось.
– Я не полезу! – сказала Талька. – Меня размажут.
– Да кто тебя размажет? – проворчал Антон. – С нами-то?
– Вот по вам и размажут. Тонким слоем.
В последний раз Талька видела такую толпу перед эскалатором на «Лесной», когда перегон «Лесная – Площадь Мужества» был закрыт и все дружно поднимались наверх и штурмовали восьмидесятые, что ли, автобусы. Но там места было побольше и проходы пошире. А тут двери в вагон – плюнуть и растереть. Тальку растереть, чтоб под ногами не путалась.
Пока она топталась на перроне и ныла Антону, что никогда и ни за что не влезет, Денис куда-то исчез. Она даже не заметила. А потом окно электрички прямо перед ними скользнуло вниз до упора, и Талька увидела по ту сторону Дениса.
– Ну-ка подсади, – велел Денис.
– Кого? – спросила она.
Но Антон уже подхватил ее сзади и с рук на руки передал Денису. Она запищала, но было поздно, в электричку ее заправили. Как монету в копилку.
– Отпусти! – попросила Талька Дениса.
Он еще держал ее, словно не знал, куда поставить.
– Ага, – кивнул он и вдруг смутился.
Талька даже удивилась. Разве здоровые мужики краснеют?
Глава одиннадцатая. Алина. 2019 год. Время рисовать камни
– Стоп, машина! – сказал папа и отстегнул ремень.
– Я заметила, ага, – кивнула я, осторожно трогая языком прикушенную губу. – Прямо аварийное «Стоп»!
– Так лиса же. Чуть не под колесом увидел, – объяснил папа и вдруг посмотрел на меня с подозрением: – И ты же пристегнута была?
– Зубы не пристегнуты, – проворчала я. – Да не переживай. Все нормально. А лиса где?
– Думаю, чешет в чащу.
– Поехали дальше?
Папа вздохнул:
– Да теперь уж, наверное, пошли.
– Как пошли? По лесу? В кроссовках?
Папа молча вылез из машины, открыл багажник и, порывшись в нем минуты три, притащил мне резиновые сапоги. Черные и большие, конечно, но я обрадовалась, как Золушка второй туфельке. Или это я путаю, и второй туфельке обрадовался вовсе даже принц? Ну неважно.
Я переобулась, папа закрыл машину, и мы пошли.
Под ногами земля оказалась сырой и податливой. Даже от меня на дороге оставались глубокие следы, а от папы – настоящие ямищи. Их сразу затягивало водой, и мне вспомнилась сказка про козленочка и копытце.
Мы шли молча, дорога спускалась все ниже и ниже. По сторонам торчали прошлогодние папоротники и молодая острая травка. Заросли в метре от дороги показались мне настоящей чащей, глухой и непроходимой.
Где-то орала птица, то ли радостно, то ли тревожно.
Но солнце висело высоко в небе, небо светилось золотом и голубизной, и поэтому даже рядом с чащей мне не было страшно.
– Пап, – начала я и сразу же замолчала.
Потому что заросли кончились. И сама дорога кончилась. А впереди за рогозом и камышами сияла и переливалась большая вода.
⁂
Это было как солнечный удар или как музыка, включенная на полную громкость в тишине.
Раз – заросли и чавкающая под ногами дорога. Два – ветер, небо и вода, вода, вода.
Волны шумели, ветер трепал волосы, губы шептали странное. То ли заклинание, то ли молитву. То ли песенку, которую я помнила с детства, а потом забыла. Но теперь она внезапно пришла в голову – вся-вся от первой ноты вступления до последнего слова.
Обычно последним словом у песенок в моих книжках было слово «Конец». Видимо, для того, чтобы человек не надеялся зря. На продолжение не надеялся. Ну и ладно, ну и пожалуйста! Пусть пишут свое последнее слово. Я не буду сейчас его вспоминать.
Я буду смотреть и дышать. И подставлю ветру лицо, и ладони, и все-все, что у меня есть. И пусть он меня держит. И пусть он меня качает. И обещает уронить – тоже пусть. Я буду такой, какой была, и немножко другой. Теперь я знаю, чем начну болеть. Возвращением. Возвращением сюда.
– Папа! – крикнула я, так и не разобравшись, что там мне хотелось шептать и петь. – Папа, это же счастье!
Папа улыбнулся и кивнул.
Он стоял растрепанный, растерянный. И тоже счастливый.
На какой-то миг мне показалось, что ему лет на двадцать меньше, чем теперь. Нет, я, конечно, понимала, что чудес не бывает и просто на его лицо так упали тени. Ладожские тени.
Папа постоял еще немножко, а потом откинул волосы со лба и пошел через рогоз к воде. Сначала я испугалась, что там болотце и его затянет по колено, но оказалось – не было никакого болотца. Зато тропинка была. Широкая и вполне заметная.
И я пошла за папой по этой тропе. Рогоз был высоким, очень высоким. Мне даже на какой-то момент показалось, что если бы не тропа, то в нем можно было бы заблудиться. Представляете? Заблудиться в рогозе на берегу и никогда не выйти к воде?
Но папу вывела тропа, а меня вывел папа – к песчаной полосе, широкой, светлой и влажной. Сперва я подумала, что песок лежит ровно, но потом увидела, что вовсе нет. Его рассыпали волнами, и вблизи он напоминал застывшую озерную воду.
Кое-где из песка торчали камни. Побольше, поменьше, совсем крохотные. А в нескольких шагах от воды был самый главный камень, огромный, плоский, блестящий. Будто отполированный. А на нем – пирамидка из красных и желтых камушков, ровных и гладких.
– Ага, – сказал папа и пошел к пирамидке. – Ага. Дождалась.
⁂
В машине мне сразу стало душно, тесно и скучно.
– Как так? – ворчала я, пока папа поворачивал ключ зажигания. – Ну вот как так? Мы первый раз сюда приехали, и приходится уезжать через пятнадцать минут. Это нечестно!
– Мы же едем спасать твою Аннушку, – напомнил папа.
– Все равно нечестно, – пробурчала я.
Нет, я понимала, что надо – значит надо. Но до чего же не хотелось!
Однажды мне вот так же не хотелось уходить из сада на даче. И даже, наверное, еще сильнее. Но тогда дело было совсем в другом. Тогда я думала, что если уйду, то никогда больше не увижу любимого человека.
На самом деле я, конечно, придумала, и никаким он не был любимым. Просто я читала-читала про Маленького Лорда и влюбилась в него. По-настоящему, всерьез. Но это очень страшно – влюбляться всерьез в книжных героев. Потому что когда у тебя безответная любовь
