Белая сорока. Ладожские тени - Екатерина Алексеевна Каретникова

– А давай мы с тобой победим? – предложила Назарова. – Напишем вместе рассказ и победим?

…Хуже всего было, когда он начинал сниться. Обычно – несколько ночей подряд. Почему-то в каждом сне он ей о чем-то рассказывал, долго-долго, а она только иногда задавала вопросы. И он отвечал, конечно. Во сне он всегда отвечал. И никуда не спешил.

О том, что было дальше и было ли, она не разрешала себе думать, потому что наступало утро. Утром нужно вставать и жить дальше. Или, наоборот, что ли – жить «ближе», а не во сне.

Глава двадцатая. Залевский. 1997 год. Отсчетно-выборное

Ему было больно. Не то чтобы не встать или не повернуться – это он мог. С трудом, но мог. Боль затаилась в суставах, под ребрами и чуть выше – там, где начиналась шея. «Шея-то при чем?» – жалобно подумал Залевский.

Он точно помнил, что по шее его не били. Ни сзади, ни тем более спереди. Спереди – это уже получилось бы по горлу, и он, скорее всего, просто бы сдох. Но он не сдох. Он даже ухитрился подняться и доковылять до угла детской площадки, на которой все и началось. И закончилось тоже. Доковылять и свалиться уже там под выворачивающий наизнанку визг сирены.

Он жутко разозлился на эту сирену, как будто именно она высосала из него последние силы. У него даже в глазах потемнело, а по спине потек липкий пот. Не от бессилия – от злости. Но может, и от бессилия тоже.

А потом, когда его забрали, он оказался сначала в дежурном пункте ДНД, где нос к носу столкнулся с участковым Патефонычем, тысячу лет знакомым, нестрашным и почти своим, который даже пообещал позвонить, чтоб за ним приехали. И не матери позвонить, а подружке. От осознания, что подружка у него сейчас одна – Наташка, Залевского чуть не повело по новой. Никудышная она была подружка, вот что. Не от мира сего, хоть казалось бы – с чего? Такая же жизнь, такая же история. Но только невозможно с ней было, если подумать. Совсем невозможно. Как быть с девчонкой, которая от поцелуя норовит завалиться в обморок, а от запаха пота меняется в лице, словно только что при ней произошло убийство? Хомячка или даже кого похуже. В смысле, кого еще жальче. Она же от слова «сортир» умрет на месте, и он будет виноват в ее смерти. Нет уж. Пусть кто-нибудь другой будет виноват. Она ведь даже имя себе придумала не как у людей.

И тут в голову с настойчивостью фрезы-автомата ввернулась мысль: ну да, у него ведь все шансы быть виноватым. И не умозрительно, не фиктивно или еще там как, а вполне реально, когда кровь на снегу и сопли по подоконнику. Шансы все. Но Залевский еще не весь, не кончился. Он же не тряпочка в коридоре и не туманное облачко из девичьей мечты. Может, он и гад. Может, и кто угодно, но такого он не допустит – и Наташка будет жить. Как привыкла – падая в обморок от поцелуев и стекленея от запахов. Ну пусть и не с ним. Главное, что будет.

Он сдал ее телефон Патефонычу, а тот что-то гудел про какой-то штраф. Только вот непонятно – кому и за что был тот штраф. Залевскому – за то, что его избили на детской площадке? Или тем, кто избил? Но их никто не видел ни в отделении, ни в опорном пункте ДНД. Стали бы они дожидаться милицию, как же.

Они ждали Залевского – это да. И уже не в первый раз. Залевский знал почему. Он только никак не мог понять, что с этим делать. Ему казалось, что все решится само собой, когда придет время. Но время пришло какое-то неправильное, и, вместо того чтобы забыть про Залевского, те, перед кем он уж точно ни в чем не был виноват, вспомнили про него все. Где живет, в какой школе учится, кто его девчонка.

Это последнее Залевскому особенно не понравилось, если можно так говорить про ситуацию, когда от страха немеют губы и холодеет в груди. Когда он в первый раз услышал от них про Наташку, ему захотелось зареветь, хоть парни и не плачут. Сначала зареветь, а потом кого-то из них убить. Ну или ладно – не убить, но дать по башке так, чтобы больше никогда… Вот прямо там, не сходя с места.

Но их было много, а он один. И он слишком долго думал.

Правда, в тот раз по башке он и сам не получил. Ему просто сказали то, что сказали, отчего ему стало так мерзко, как будто он наелся ржавой копоти и запил водой из лужи с бензиновыми разводами.

Но он не собирался делать ничего из того, что ему предложили. Ему было с ними не по пути. Вот и все. Его только напугало то, что ему сказали про Наташку. Она была его слабым местом. Точно. Раньше еще гитара была, но ее испоганили. Ладно. С гитарой он решил. А Наташку спасти проще. Просто нужно сделать так, чтобы она бросила Залевского. Бросила Залевского и жила долго и счастливо с кем-нибудь другим, раз уж он не мог обеспечить ей ни того ни другого. То есть, может, и мог бы, но только после того, как решил бы все вопросы с этими отморозками. А у него не получалось, и он знал, что в скором времени не получится.

Сначала он испугался, что добром она от него не уйдет. А потом придумал, что нужно сделать, чтобы ушла. Но даже делать ничего не пришлось. На горизонте появилась Танечка. В ботфортах и норковой шапке. С отцом – милицейским полковником. То есть бояться, что местная гопота привяжется к ней, было смешно. И Залевский решил, что это судьба.

А еще, что греха таить, Танечка ему понравилась. Она не стеснялась разной ерунды, как Наташка. С ней можно было очень много чего. И как-то легко и просто можно, а не со страстями в клочья, которые Залевскому сперва льстили, но чем дальше, тем сильнее начинали доставать. Месяц прожить в вечном напряге, может, и можно. А если всю жизнь? С Танечкой напряга не наблюдалось.

И не сказать чтоб с чистой совестью, но все-таки Залевский решился. Пусть у него будет Танечка, а Наташка будет где-нибудь без него, сама по себе. При мысли, что он никогда больше не сможет к ней прикоснуться и почувствовать сладковато-терпкий аромат чернослива и услышать ее голос, как