Феликс Булкин - Юлия Станиславовна Симбирская

― А он вернётся? ― спросил дядя Гавря.

– Кто? Афанасий Иванович? ― Я вскинул свои коричневые бровки, похожие на две колбаски.

– Папа ваш из командировки. Оттуда вообще возвращаются?

– Конечно возвращаются! Он уже три раза возвращался. С подарками, между прочим. Однажды привёз маме кусок древнего дерева.

– А где этот кусок? ― спросил дядя Гавря.

– Ну, я тогда ещё щенком был… В общем, сгрыз я его в труху.

– Вот те на, ― дядя Гавря покачал косматой головой.

Наш диалог прервали вопли Агнессы Ивановны:

– Немедленно откажитесь от командировки, Иннокентий Петрович! На вас семья! Нас сожрут ваши волкодавы!

Вот неугомонная женщина! Волкодав тут только один, и он не сможет никого сожрать, потому что у него мало зубов. Дядя Гавря зажмурился, ему, конечно, было неприятно снова слушать обвинения. Мама Булкина тоже расстроилась. Она прополоскала горло ромашкой, чтобы вести следующий урок, и сказала папе:

– Знаешь, милый, в кои-то веки я согласна с Агнессой Ивановной. Кто будет гулять с дядей… как его… Григорием?

– С дядей Гаврей, ― поправил папа. ― Ты справишься. Это очень легко, потому что дядя Гавря ответственный пёс: он не тянет поводок, не вырывается, не убегает, не облаивает чужих собак, котов и автомобили, он безропотно и практически самостоятельно моет лапы после прогулки. Даже Агнесса Ивановна справилась бы…

– Что?! Не вздумайте меня приплетать! ― подала голос из детской Жорина няня.

– Помоги мне собрать чемодан, милая. Самолёт уже совсем скоро. Хочешь, я привезу тебе клюквы в сахаре?

Дальше они ещё долго обсуждали клюкву, сахар, чемодан, совесть, порядочность, погоду, начальника папы Булкина, галстук и такси. Я посмотрел на клетку, в которой сидел довольный жизнью попугайчик и чистил пёрышки. Вот бы мне такое самообладание! А вдруг, пока папа Булкин будет в командировке, объявится хозяин этого зеленопёрого? На маму и Агнессу Ивановну нельзя положиться, на Жорика можно будет положиться лет через семь-восемь, но папа столько не пробудет в командировке, если только она не в космос, но вроде бы не в космос, иначе мама бы гладила ему не костюм в полосочку, а скафандр. Интересно, скафандры гладят? Я хотел спросить у дяди Гаври, но тут за папой приехало такси, и началась провожательная кутерьма.

Когда входная дверь закрылась, Агнесса Ивановна стала зачем-то трясти Жорика на руках и приговаривать «утю-тюшки-утю-тю», отчего Жорик сразу заплакал. И правильно, я бы тоже заплакал от таких утютюшек.

– Агнесса Ивановна, поиграйте с Жориком в «бу», ― вздохнула мама Булкина. ― А я попробую выгулять собак.

Мы с дядей Гаврей переглянулись. Со мной мама иногда и правда гуляла, а вот со мной и дядей Гаврей одновременно пока нет, поэтому я понимал её волнение, хотя, честное слово, волноваться было не о чем. Хорошо, что с попугайчиком гулять не надо. О нём вообще, по-моему, все забыли. Дядя Гавря принёс в зубах свой поводок и протянул маме, чтобы она не перетруждалась. Я тоже побежал за своим, чтобы мама не думала, что мы такие бессердечные собаки и нам наплевать на её переживания. Агнесса Ивановна послушно играла с Жориком в «бу», то есть пряталась за занавеской, а потом выглядывала и говорила «бу!». Вообще-то, то же самое «ку-ку», как по мне, но Жорик видел разницу.

На улице моросил дождь, и сразу стало понятно, что в парк мы ни лапой. Мама взяла курс в Задом. (Ещё раз напоминаю про ударение.) Интересно, мама знает, что сразу за кустами находится Другой мир и соваться туда лично я не рекомендую? Дядя Гавря тоже не рекомендует. Чтобы оправдать папины похвалы, мы шли рядом, не путали поводки, не тянули, не толкались ― не псы, а образцовый собачий коллектив с выставки. Мама шуршала листьями, то и дело останавливалась, запрокидывала голову в капюшоне и шептала: «Как же хорошо на воздухе!» Это точно! Не знаю, что на неё нашло, но вдруг мама Булкина собственными лапами, то есть руками, конечно, отцепила поводки от наших ошейников и сказала:

– Ладно, погуляйте на свободе.

Мы с дядей Гаврей растерялись. Это было очень мило с её стороны, но нам и на поводках было нормально, даже надёжнее. Я отошёл от кустов. Кроме нас, за домом никого не было. Ни единого человека, ни единой самой малюсенькой чихуахуашки. Я решил не терять время и порыть носом лиственные кучи. Дядя Гавря полил фонарь. Говорят, они поэтому такие высоченные, благодаря нам. Тут послышались шаги, и из-за угла выскочила Жужа. Ура! Наша Жуженция! Сразу стало веселее. Мы обнюхались, повиляли хвостами, а мама Булкина с Катей поздоровались и стали дальше говорить про воздух. Катя подтвердила, что он свежий.

– Вон туда вчера Зефир Минтаевич пробирался, ― я кивнул в сторону старого дома.

– Может, он там живёт, ― хмыкнула Жужа.

Вообще-то, она права, Зефир и правда мог там жить. Почему бы и нет?

Глава двенадцатая. Погоня

Как птицы выбирают, куда лететь? Наверное, у них есть инстинкт, внутренняя навигация, цели и задачи. Но это у свободных птиц: диких уток, фламинго, колибри, ворон, птицы киви, маврикийских дронтов. Хотя нет, птицу киви я зря припомнил, она не летает, а дронт вообще вымер давно. Простите! Наш попугайчик рванул куда глаза глядят. Простодушный птиц ― куда хочу, туда лечу, и море по колено.

Я первый увидел зеленопёрого. Он неожиданно появился из-за угла и сел на приграничный куст. Жужа с дядей Гаврей в это время вели светские беседы, мама Булкина с Катей тоже, один я был на страже порядка. Сначала, правда, решил, что померещилось, что это воробей какой или поползень, но точно не страус. А потом просто поверил своим глазам.

– Эй! ― осторожно позвал я старого знакомого, пытаясь быстренько восстановить цепочку событий, ведь если это он, значит… значит, Агнесса Ивановна выгнала его на мороз, пока никто не видит. Разбойница! Даже Жорика не постеснялась! Хорошо, мороза не было, но погода всё равно нелётная.

На моё «эй» попугайчик сначала не отозвался, а потом понял, что гигантский марципановый батончик, облепленный листьями, ― это не марципановый батончик, это тот самый пёс, который прошлой ночью сопел на матрасике рядом с его клеткой. И нет бы сесть мне на макушку, чтобы я привёз его обратно домой и разоблачил коварную Агнессу Ивановну. Зеленопёрый чирикнул и пересел на куст