Майя Плисецкая - Николай Александрович Ефимович

– Почему?

– Ему не выделили время и место для репетиции. В Кремлёвском дворце в эти дни работали даже ночами, так готовились. Всё было занято. Он обиделся. Ратманский и Черняков, можно сказать, упали передо мной на колени: последняя наша надежда, только ты можешь уговорить испанского строптивца! Ну что оставалось? Я пошла к нему в гримуборную: «Ты – великий, ты – щедрый, не для них, для меня – станцуй!» И он сказал: «Хорошо, только для тебя».

– А как вам восстановленная Большим «Кармен-сюита»?

– Хорошо сделали. И очень правильно, что меня не повторяли.

И я ещё – в сотый раз – убедился, что привычное – ей неинтересно. Хотя, когда узнала, что восстанавливать «Кармен-сюиту» на сцене Большого приглашают любимого Альберто Алонсо, просто ахнула. Ну кто не захочет дважды войти в реку жизни, вспомнить буйство молодости?

Да, ему было 88, он страдал от рака лёгких, однако с невероятным энтузиазмом откликнулся на предложение Большого театра. И даже шутил, вспоминая времена, когда «мы были рысаками». «После скандальной премьеры “Кармен”, – смеялся он, – Фурцева смотрела на меня как на Троцкого».

– Мне очень интересно было увидеть, – признавалась она, – что будет в этот раз? Он сделал больше десяти версий балета, настолько богатая творческая фантазия! И очень правильно, что Большой его пригласил: он – создатель.

– В «Кармен» безумно важно, зачем ты на сцене, что означает жест, глаза, нога, взгляд. Там всё про это, там не обязательно «ноги драть».

Конечно, это была её Кармен. Когда она закрывала глаза. А когда открывала – была уже другая. Молодые творили своё, убедительное и редкостно музыкальное.

Когда зал зашёлся от оваций, она вдруг вспомнила… как думаете кого? Да, Фурцеву и её приговор, что «Кармен» долго на сцене не проживёт. Ошиблась Екатерина Алексеевна… Ну вот же характер, прорывается даже тогда, когда совсем не ждёшь. «Сколько же во мне яда», – саморазоблачительно напишет однажды Плисецкая. Но яд в тот момент мстительным уже не был.

А её Кармен не просто живёт. Она берёт города и страны. Когда Виктор Барыкин, один из лучших её Хосе, загорится идеей самостоятельно поставить «Кармен-сюиту», она его не просто поддержит – предложит сделать это в Италии. И он сделает это не только во Флоренции. Но в Мариинке, в Сибири…

Барыкин не был первопроходцем в таком триумфальном шествии «Кармен-сюиты» по театральным подмосткам. Братья Майи Александр и Азарий ещё в советские времена возделывали эту ниву. Тогда-то художник-постановщик первой «Кармен» Борис Мессерер, составлявший им творческую компанию, в шутку назвал появление знаменитого спектакля на афишах многих театров «карменизацией всей страны».

«Кармен-сюита» стала сегодня такой же классикой, как «Лебединое озеро». Кто тогда, в 1960-е, мог думать об этом?!

Майя Плисецкая жила, обгоняя время. По-другому не могла. Но, как никто, умела сочетать в себе и классического Лебедя, и авангардную Кармен. В этом – удивительная сила её таланта.

– Майя Михайловна, что вам всё-таки ближе – Кармен или Лебедь? – спросил я однажды впрямую, хотя знал, что она не любит однозначности.

Она не спешила, ответила раздумчиво:

– Мне нравятся разные роли. То, что не нравилось или просто чувствовала, что не моё, – не танцевала. Я к ролям относилась с полной самоотдачей. Делала до конца, как считала нужным: что Кармен, что Лебедь, что Анна Каренина.

Самое интересное: потом, когда выйдет вторая, новейшая часть её мемуаров «Тринадцать лет спустя», главу о Кармен она начнёт именно с этого вопроса, слегка его переформулировав. Значит, её это действительно волновало.

«– С кем олицетворяете вы себя более – с Лебедем или с Кармен?

Задумалась. Это серьёзно. И отвечаю:

– Если в единственном числе, то с Кармен. Лебедь – это прежде всего внешний рисунок, пластика. А Кармен – почти революция, свержение устоев, вызов традиции, высвобождение от оков условностей, коррида…»

Глава десятая

Родион щедрин. Божье предназначение

«Я хочу состариться с ним на одной подушке», – любила говорить Плисецкая.

На небесах её услышали. Они прожили вместе 57 лет.

Душа в душу, хотя у обоих характеры – дай бог: из искры возгорится пламя!

– Неужели не ругаетесь – разве две звезды в одном доме уживаются?! – осторожно выспрашиваю я.

– Конечно, ругаемся, но так, несущественно, по мелочам. В зимний день, выходя на улицу, я не надела шапку, он начинает укорять. А чтобы уж серьёзно, нет, такого не бывает.

– Мы даже в мнениях о том или ином человеке совпадаем. Мне всегда было трудно с ним расставаться, хотя приходилось уезжать на гастроли, концерты, встречи.

Впервые в жизни о Майе Плисецкой Родион Щедрин услышал от танцовщика Большого театра Алексея Ермолаева. К его моноспектаклю он написал музыку ещё в консерваторские годы. Балетоманом Щедрин не являлся. Но всё же музыкант – и как-то полюбопытствовал у Ермолаева: кто там у вас в балете самый музыкальный? Алексей оживился: есть такая балерина, Майя Плисецкая. Рыжая. Огонь! Вот фантастически музыку чувствует!

Щедрин запомнил. А тут ещё в доме Лили Брик записывали на магнитофон голоса друзей – для личной коллекции. И когда подающий надежды молодой композитор был в гостях, ему дали послушать: вот чудо-талант! Майя удивительно чисто напевала фрагменты прокофьевской «Золушки» с очень непростой партитурой.

Родион такой музыкальностью был поражён.

– А она ещё и хорошенькая! – как бы между прочим заметила Лиля. Была убеждена: яркая балерина Большого и интересный композитор – чем не пара?

Они встретились в доме Бриков. Шёл 1955 год. В Москву приехал Жерар Филип с женой. И, ясное дело, они появились у Лили, чья сестра Эльза была замужем за выдающимся французским поэтом-коммунистом Луи Арагоном. Гостей больше не ожидалось. Только, как напишет Майя в дневнике, «был ещё композитор Щедрин».

Из книги «Я, Майя Плисецкая…»:

«В этот осенний французский вечер Щедрин много играл на бриковском “Бехштейне” своей музыки, которая увлекла присутствующих. Какая-то искра обоюдного интереса пробежала между нами, но тут же затухла. Совсем в ночи мы начали расходиться, и Родион развёз поздних гостей на своей машине “победа” по домам. Маршрут пролёг таким образом, что я вышла на Щепкинском последней. Уже прощаясь, я обратилась с просьбой – не смог бы он с пластинки записать на ноты музыкальную тему чаплинского фильма “Огни рампы”. Мне эта мелодия очень нравилась, и я говорила с Голейзовским о номере на сюжет фильма Чаплина».

Щедрин на удивление легко согласился. Балерина ему явно понравилась. Но что-то не сложилось, задуманный номер на сцене так и не появился. Плисецкой показалось, что Родион обиделся за работу впустую. Но объясняться друг с другом не стали.

Они иногда встречались мимолётом, перекидывались шутливыми репликами, не более того. Хотя и он был невероятно хорош, обаятелен, и она – дива, богиня.

Но – сердца не забились чаще. Что поделаешь, бывает.

А спустя три года Щедрин увидит Майю в балетном классе. Приезжал в Большой театр, как сам выразился, «образовываться хореографии». Он работал по заказу Большого над балетом «Конёк-Горбунок» вместе с балетмейстером Александром Радунским. Тот настаивал, что необходимо побывать на репетициях: мол, надо проникнуться идеей спектакля, это поможет написать нужную музыку.

Накануне вечером композитор позвонил Плисецкой, чтобы поздравить с премьерой «Спартака», на которую она его приглашала, а заодно спросить: присутствие на репетиции и правда поможет в сочинении?

Помогла ли эта репетиция созданию музыки, совершенно неизвестно.

Но то, что «солнечный удар» наконец случился, – абсолютно точно. Родион увидел Майю во всей красе. А уж она как постаралась!

Из книги «Я, Майя Плисецкая…»:

«Занималась я в чёрном, обтянувшем меня трико – была одной из первых, кто репетировал в купальнике-эластик. Чёрный французский купальник,