Сюрреально, или Удивительная жизнь Гала Дали - Мишель Гербер Кляйн
Перед отъездом на Британские острова Гала организовала в квартире на вилле Сёра вечерний вернисаж последних работ Сальвадора. Пригласительные открытки, украшенные новой эмблемой Дали – брызги молока, застывшие на полпути и образующие крошечную корону жемчужного цвета, – Гала разослала всем, кого знала или хотела видеть у себя. Жюльен Леви, который вместе с Леонор Фини был на открытии этой однодневной экспозиции, вспоминал, что пришел, как говорится, весь Париж.
Войдя в зал, полный красивых людей, Леви сразу заметил, как разительно изменился Сальвадор. «Куда подевался трусоватый столь же, сколь наглый» неудачник в видавшем виды пальто, которого он когда-то повстречал на улицах Парижа? Новый Сальвадор был «элегантен, экспансивен и… грозен». Из-за того, что случилось с Пьером Колле, Леви был не слишком уверен, сохранит ли он свой статус агента Дали в Америке, и несколько не слишком приятных для себя минут наблюдал, как Дали прогуливается среди гостей под руку с Гала в костюме от-кутюр, выполнявшей обязанности переводчика. Но совсем он отчаялся, когда Мари-Лор де Ноай сказала, что ни одной из этих великолепных картин нельзя купить: все они уже запроданы «англичанину», то есть Эдварду Джеймсу.
Мари-Лор говорила правду. Тридцатого июня, накануне вернисажа, Гала подписала договор, подтверждающий, что все произведения, которые Дали создаст с 1936 по 1938 год, перейдут в полную собственность Эдварда Джеймса, а он, со своей стороны, обязуется раз в полгода оплачивать работу художника. И все-таки вечер оказался для Леви удачным. Дали хотели провести выставку в Нью-Йорке, познакомили Джеймса с Леви, и тот, к своей радости, узнал, что, хотя «англичанину» принадлежат все до единой картины в зале, их можно перепродавать с согласия Дали.
Не приходится сомневаться, что хорошо просчитанные вложения Джеймса в Дали были прямо связаны с его мнением о Гала. В частной переписке[168] он упоминал, что стильная мадам Дали не имела себе равных по образованности, уму и характеру. Подчеркивая, что она всячески избегает пустопорожних разговоров, он отмечал, что она никогда не тщеславилась и не делала вид, что знает исключительно много, хотя знала и понимала в искусстве практически все. Джеймс, кажется, совсем не уставал от ее общества и разговоров с ней – и писал: «Какое чудо для художника – найти себе подходящую жену». Он понимал, что Гала радикально поменяет всю карьеру Дали, ведь есть разница между просто «любопытными феноменами [именно так!]» и «главной фигурой наступающего века»[169]. В октябре Джеймс заказал «Геодезический портрет Гала» размером двадцать на тридцать, на котором Гала, изображенная со спины, сверкает, точно кристалл, в своем усыпанном блестками жакете.
Двадцать второго июня Гала и Сальвадор прибыли в Англию. В этот раз они были гостями гостя и сразу же отправились (вместе с Джеймсом, который и организовал их приезд) в Уилшир, на вечер, который Сесил Битон давал в своем георгианского стиля доме в поместье Эшкомб. На память Сесил сфотографировал чету Дали под парой позолоченных ангелочков, парящих над камином. В конце недели они возвратились на Уимпол-стрит, и первого июля на улице Берлингтон-Гарденс Сальвадор прочел лекцию под названием «Подлинные параноидальные фантазии» и подзаголовком «Погружение в Бессознательное».
В тот день было солнечно и тепло. Дали появился в старинном водолазном скафандре из металла и стекла, сиявшем, как рождественская елка[170]. Перед аудиторией в три сотни человек Сальвадор заговорил через динамики по-французски и сразу же принялся восхвалять мощную интуицию Гала. К сожалению, шарообразный шлем оказался слишком герметичен, художнику стало плохо, он задыхался, и понять его речь становилось все труднее. Знаками он попросил о помощи. Зрители начали аплодировать. Он явно испугался. Зрители покатились от хохота. Он упал на пол. Зрители завопили от удовольствия. Наконец, Роланд Пенроуз догадался позвать на помощь, и Гала, которая всегда сама выбирала костюмы для своего мужа, принесла ключ и вызволила его[171]. Дали потом вспоминал, как чуть не задохнулся насмерть, и объяснил перепуганным журналистам, что скафандр надел, чтобы продемонстрировать, «как глубоко погружается в подсознательное»[172]. Этот почти катастрофический случай, с которого началась карьера Дали как признанного мастера перформанса, взбудоражил публику по обе стороны Атлантики. Шумиха, в свою очередь, привлекла внимание к персональной выставке Дали в галерее Алекса Рейда и Лефевра, которая открылась одновременно с выставкой сюрреалистов и имела в своей экспозиции несколько портретов Гала, в том числе «Окраины параноидально-критического города». К середине первого дня успели продать уже десять картин[173].
Супруги Дали, сторонники республиканцев[174], безмятежно нежились в Лондоне, когда восемнадцатого июля узнали, что в Марокко правый генерал Франко поднял мятеж, переросший в гражданскую войну в Испании. Вместо того чтобы, как обычно, в августе отправиться в Каталонию, они приняли приглашение Бернерса и уехали в его поместье Фаррингдон, «великолепную, но не вычурную»[175] палладианскую виллу с изящным портиком с колоннами. Этот красивый старый дом, мечта эстета, находился в Беркшире, западнее Оксфорда. Вокруг расстилались обширные, классически распланированные сады с настоящими и искусственными цветами и просторными, ухоженными газонами с шуточными табличками вроде «Рубить можно» или «Порча таблички карается в судебном порядке». На голубятне держали стаю великолепных птиц всех цветов радуги. В освещавшихся люстрами оранжереях висели дорогие обюссонские ковры и портреты предков Джеральда. С грозной кирпичной башни-руины Фаррингдона можно было любоваться окрестными красотами.
Джеральд соорудил ее в честь двадцать первого дня рождения близкого друга Роберта Хебера-Перси, или Безумного мальчика. Но Роберту, которому лучше было бы подарить коня, башня совсем не понравилась. А вот Гала он оценил, притом настолько, что через много лет, когда – пусть и недолго – был женат на Дженнифер Фрай, свою единственную дочь назвал Викторией Гала. В Фаррингдоне супруги Дали встречались за обедом с писательницей Пенелопой Бетджемен. Пенелопа была женой будущего поэта-лауреата Джона Бетджемена и предметом безответной любви Ивлина Во. Она жила по соседству с Джеральдом, и, с согласия Пенелопы, ее лошадь Моти угощалась чаем в гостиной Фаррингдона, когда лорд Бернерс пригласил ее хозяйку в гости. После вечера с Дали Пенелопа, известная тем, что предпочитала животных людям, удивила всех неожиданным замечанием, что Сальвадор страшно раздражал ее нескончаемой болтовней[176], а вот Гала оказалась и оригинальной, и элегантной.
Шестнадцатого августа Федерико Гарсия Лорка, тогда работавший в Гранаде, пропал и, вероятнее всего, был расстрелян франкистами. Считая, что гибель друга стала результатом его «неудобной» сексуальности, Дали писал, что «…в этой гражданской войне убивали
