Сюрреально, или Удивительная жизнь Гала Дали - Мишель Гербер Кляйн

не из-за идей. Убивали по личным причинам – по причинам личности. Как и я, Лорка был известен всем и каждому, и этого было достаточно, чтобы любой испанец расстрелял его раньше всех остальных»[177]. Сальвадора потрясло это убийство, и не только потому, что он потерял горячо любимого друга, но и потому, что он понимал, что легко может оказаться в такой же ситуации. С этим была согласна и всегдашняя его защитница Гала. На целых одиннадцать лет Дали расстались со своей любимой Каталонией. Начались годы странствий.

В сентябре Гала и Сальвадор побывали в Кортине-д'Ампеццо, небольшом городке в итальянских Альпах, со своим новым знакомым Питером Уотсоном, близким другом Сесила Битона. Сын «маргаринового короля» Уотсон был одним из богатейших людей Англии и страстным поклонником работ Дали[178]. После все трое приняли приглашение участницы «Зодиака» Мими Печчи-Блант погостить в ее огромном палаццо эпохи позднего Возрождения в Тоскане – вилле Реале-ди-Марлия, знаменитой по всей Италии своими садами из лимонных деревьев в глиняных вазонах и богато украшенными водоемами. Вместе с ними в этом нагретом солнцем райском уголке отдыхал знаменитый ювелир, герцог Фулько ди Вердура.

Седьмого декабря 1936 года Гала и Сальвадор прибыли в Нью-Йорк на открытие в Музее современного искусства выставки Альфреда Барра «Фантастическое искусство дада и сюрреализм», второй в серии экспозиций, «в историческом и объективном разрезе показывающих главные инновации современного искусства»[179]. Звездами выставки стали «Постоянство памяти», три только что приобретенные музеем картины – «Просвещенные удовольствия» (1929), «Шрифт» (1930) и «Загадка осени» (1935) – и работа из личной коллекции Джеймса под названием «Параноидальное лицо» (1936). Эта выставка выдвинула Дали в ряд крупнейших фигур истории искусства.

Простые люди, что называется – «с улицы», с восторгом принимали фантазии Дали. У витрины, заказанной шикарным универмагом Bonwit Teller четырем художникам, в том числе и Сальвадору Дали (экспозиция которого, вдохновленная Гала, называлась «Она была сюрреаллистической женщиной»), люди стояли в несколько рядов, глазея на манекен в облегающем черном вечернем платье, с головой, сделанной из красных роз[180]. В декабре, когда на обложке журнала Time появился портрет Дали работы Мана Рэя, слово «сюрреалист» стало в Нью-Йорке настолько популярным, что им называли буквально все, от фильмов до красок[181]. Гала и Сальвадор не могли пройти по Пятой авеню без того, чтобы на них не посмотрели или даже не потрогали. Дали пребывал в эйфории. Гала была его опорой.

Гала и Леви рассчитывали открыть вторую персональную выставку Дали одновременно с открытием экспозиции в Музее современного искусства, а Джеймс, участвуя и в той, и в другой, сдержал слово и одолжил Леви несколько работ из личной коллекции. Само собой, выставка в галерее, где была показана одна из самых ярких работ Дали того времени, «Мягкая конструкция с вареными бобами: предчувствие Гражданской войны» (1936), прошла с огромным успехом. Двадцать первого декабря Гала на новых условиях перезаключила договор с Джеймсом. За две тысячи четыреста фунтов стерлингов (сейчас это около четырехсот тысяч долларов), которые должны были выплачиваться ежемесячно равными суммами, Джеймс приобретал все работы Сальвадора, созданные с июня 1937 по июнь 1938 года. Кроме того, Джеймс соглашался приобретать для Гала одежду от-кутюр от Эльзы Скиапарелли. Столько денег у супругов Дали еще никогда не было.

Сбежав от того, что в письме к Бретону Сальвадор назвал «нескончаемой суетой»[182] Манхэттена, Дали двинулись в путь. Они встретили Рождество в Квебеке и полюбовались снегопадом, а потом с Питером Уотсоном отправились на юг, в Аризону, где побывали в испанской католической миссии Сан-Ксавьер-дель-Бак. Они отправили открытку за общей подписью филантропке Мими Печчи-Блант с приглашением приехать в американскую пустыню, где Сальвадор работал над сценарием фильма «Жирафы верхом на салате» со своим другом и покровителем Харпо Марксом, для которого собственноручно сделал рождественский подарок – настоящую арфу с колючей проволокой вместо струн[183].

Весну они встретили в Европе и вместе с Эдвардом Джеймсом побывали в Австрии всего за несколько месяцев до аншлюса, насильственного присоединения Австрии к Германии. Здесь Дали написал темный по цвету, дьявольски зловещий пейзаж «Изобретения монстров» (другое название – «Сотворение чудовищ»), где Смерть с раздвоенной головой держит в одной руке песочные часы, в другой – бабочку (для сюрреалистов символизирует трансформацию и возрождение)[184]. Немного позже, в «Метаморфозах Нарцисса», Дали вернулся к двояким образам и изобразил их в формах, напоминающих треугольники. «Метаморфозы…» – вторая картина, начатая в Австрии. На картине окаменевший Нарцисс, разглядывая свое отражение в воде, превращается в руку, и она, будто вырастая из воды, держит лопнувшее семя, которое одновременно является и головой охотника. Рядом с ним из земли вырастает каменная ладонь, держащая луковицу, откуда прорастает цветок нарцисса.

Почти одновременно с картиной, в 1937 году, издательство Éditions Surréalistes выпустило книгу под тем же названием. На обложке – фотография Сесила Битона: Гала с ярким макияжем, в платье от Скиапарелли стоит на фоне диптиха Дали «Любовники с головами, полными облаков» (1935)[185].

Глава 16

Повседневные чудеса

Выполненный Гала макет сюрреалистического жилья под названием «Лестница любви» открыл дорогу совместному эксперименту Джеймса и Дали – «сюрреализации» дизайна и декора. В мае 1936 года Эдвард пригласил архитектора Хью Кассона помочь Сальвадору преобразить Монктон-Хаус. Переделки в духе Дали начались в 1935 году, когда он покрасил все внутри дома в цвет баклажана, и продолжились скульптурными одеялами, наброшенными на дымовые трубы, большими часами из цветного стекла, установленными в середине дымовой трубы, которые показывали дни, а не часы, алебастровыми простынями, свисавшими из окон, бамбуковыми подпорками для водосточных труб, и все это было сделано Кассоном. К счастью, остался неисполненным другой замысел: в гостиной должно было пахнуть несвежим собачьим дыханием и должны были слышаться звуки испускаемых газов.

Кассона поначалу очень впечатляли изысканные льняные рубашки и парижские галстуки Джеймса, а вот кричащие наряды Сальвадора ему совсем не понравились. О Дали он вспоминал, что тот просто жить не мог, чтобы не поныть, как трудно «поражать мир каждые двадцать четыре часа», и признавался Мэрил Секрест, что «вся эта затея [именно так!] была сущим вздором и декадентщиной»[186]. И все-таки проект Монктона обогатил мебельный дизайн сразу несколькими восхитительными изобретениями, например алым диваном-губами в форме рта киноактрисы Мэй Уэст или креслом со спинкой в виде двух тощих рук, тянущихся к небу. Лобстер, дебют которого состоялся у Гала на голове в портрете 1934 года, перекочевал на телефонную трубку. Эдвард Джеймс заказал десять таких телефонов, пять красных и пять белых. И