Сюрреально, или Удивительная жизнь Гала Дали - Мишель Гербер Кляйн
Гости Каресс едва выносили друг друга, и Гала, пока еще мало говорившая по-английски, жаловалась в своем дневнике, как трудно ей было налаживать жизнь в Вирджинии. Миллер же, явно завидуя легкости, с какой творил Сальвадор, не упускал случая съязвить, что работа каталонца – это «Стикс, поток невроза, который никуда не течет». В своем нашумевшем на весь мир дневнике Нин описала неприятный осадок после первого завтрака за одним столом с четой Дали:
Они, щуплые и невысокие, сели рядом. Оба на редкость неприметны внешне: она вся какая-то серая, слегка увядшая, а он походит на испанца, которого углем нарисовала детская рука, самого обыкновенного испанца, только с невероятной длины усами. Каждый из них искал в другом поддержки и утешения; они не были ни открыты, ни доверчивы, ни раскованны[235].
Дальше Нин во всех подробностях расписывала, как со временем Гала обставила все так, что главным гостем стал считаться Дали, и жаловалась, что, не повышая голоса и ни на чем жестко не настаивая, та подчинила удобству Сальвадора весь механизм домашнего хозяйства. В свою очередь настороженная Гала не расслаблялась в чужой обстановке и отражала любые попытки Нин заигрывать с ее мужем. Когда Нин заговорила с Сальвадором на каталанском диалекте (языковой вариант испанского [кастильского] языка), который, кроме них, никто не понимал, Гала твердо заявила, что Дали будет говорить только по-французски, а когда Нин приготовила что-то испанское «специально для Дали», ядовито заметила, что ненавидит испанскую кухню.
Долгими вечерами Гала сражалась с мужем в шахматы у камина в библиотеке и всегда выигрывала, потому что Дали знал только, как ходит король. По давней привычке она читала ему вслух, когда он рисовал, успокаивала, когда отчаивался, и утешала, когда его тоска по дому становилась невыносимой. Иногда они заводили граммофон и слушали классическую музыку. Сальвадор почти никуда не выходил, потому что боялся сверчков, Гала подолгу гуляла по округе в компании шелковистой афганской борзой Каресс по кличке Сейло и грезила наяву о любовнике, «похожем на сильное, красивое дерево»[236]. Но почти все время она вместе с Дали работала над «Тайной жизнью…», о которой Сальвадор во всеуслышание заявил по прибытии в Нью-Йорк.
Каресс привезла из Нью-Йорка известного ювелира герцога Фулько ди Вердура, знакомого с Дали со времен отдыха на вилле Реале-ди-Марлиа, и изрядно повеселилась вместе с Гала и Сальвадором, уверяя его, что в доме водятся привидения. В знак примирения была распита бутылка шампанского Pol Roger, и на следующий день Вердура, Гала и Дали засели за создание странной и очень красивой ювелирной коллекции, которую показали в галерее Жюльена Леви вместе с новой картиной Дали «Вечерний паук сулит надежду».
По приглашению Гала операторы из европейского киножурнала Pathé прибыли сделать репортаж о работе художника, а Каресс очень повеселила мадам Дали, притащив для фотосъемки в библиотеке породистую телку. Гала предложила еще, чтобы Каресс позвонила в Life с просьбой сфотографировать рояль, подвешенный к магнолии на стальном канате[237], и к восторгу Каресс сумела записать в дневнике, что, как отметил The New Yorker, «хозяйке вирджинского поместья легче подвесить пианино к дереву, чем собрать четверку игроков для партии в бридж».
Одним непогожим сентябрьским вечером актер Зильберт Янг, третий муж Каресс, вскоре перешедший в разряд бывших, заявился к ним без приглашения с какой-то случайной подружкой. Как вспоминала Гала, оба, сильно пьяные, стали лезть в кровать к ним с Сальвадором, и пришлось дать им энергичный отпор. Зильберт совершенно обезумел, принялся орать, что уничтожит все картины Дали. Гала и Сальвадор выскочили из постели, наскоро собрали вещи – в первую очередь картины, – и кинулись наутек.
Переночевав в Вашингтоне, они нашли приют у Эдварда Джеймса, который безуспешно пытался снять для них дом по соседству с особняком меценатки Мэйбл Додж в Таосе, штат Нью-Мексико. Там Джеймс познакомил их с немкой Фридой Лоуренс, родственницей «Красного барона»[238] – летчика-аса, героя Первой мировой, – ставшей прототипом главной героини скандального романа ее покойного мужа Дэвида Лоуренса «Любовник леди Чаттерлей». Гала, которая еще не успела прийти в себя после очередного бегства, – мало того что из Европы пришлось спешно уезжать, так еще и тут из Вирджинии, – взъелась на овдовевшую баронессу, которая ответила им отказом, и раздраженно бросила ее гостю, Эдварду, что он довольствуется «объедками»[239].
После недолгой остановки в Голливуде, где Дали увиделись с другом и покровителем Харпо Марксом, прозванным Сальвадором «сюрреалиссимо» («сверхсюрреалистом»), они вернулись в Хэмптон-Менор и закончили работу над «Тайной жизнью…». Рукопись Гала лично передала Хокону Шевалье, блестящему переводчику французских романов на английский язык. Дали упорно отказывался учить его, поэтому Гала и Шевалье, преподаватель Стэнфордского университета, решили, что вместе будут работать над американской версией, когда выставка Леви приедет в Калифорнию.
Последняя выставка Дали в галерее Жюльена Леви открылась двадцать второго апреля 1941 года. Гала составила текст приглашения: «Сальвадор Дали просит Вас доставить ему удовольствие своим присутствием при его новейшем скандале – начале классического этапа творчества». Работы красовались в антикварных рамах, а обширный каталог, который Гала задумала как мини-рекламу автобиографии Сальвадора «Тайная жизнь…», начинался фразой: «Современному художнику может повезти дважды: во-первых, родиться испанцем, во-вторых, носить фамилию Дали. Мне повезло дважды».
Показывая на херувима в нижнем левом углу своей последней работы «Вечерний паук сулит надежду», Дали говорил репортеру газеты Virginia Times-Dispatch[240], что в теперешней его живописи «больше проработки, больше баланса; больше умения и техники». Но картины мало отличались от более ранних его работ, и на фоне глубокого провала художественного рынка в военные годы выставка получила неоднозначные отзывы.
Генри Макбрайд из газеты The New York Sun не заметил ничего особенно классического в новых работах Сальвадора, но, безусловно, они очень ему понравились. Картина «Пианино, спускающееся на парашюте» показалась ему навеянной мотивами Перуджино, и он написал: «Одно мы знаем точно: искусство ни в коем случае не должно надоедать. Сальвадор Дали не надоедает никому, даже самому себе. Единственный из всех беженцев он сейчас эпатирует буржуа здесь, точно так же, как делал там… По крайней мере, меня он
