Сюрреально, или Удивительная жизнь Гала Дали - Мишель Гербер Кляйн
Чтобы привлечь заказчиков, на выставке экспонировались портреты светской публики и ювелирные изделия, созданные вместе с Вердурой. «В эпоху Возрождения великие художники не ограничивались лишь одной сферой», – пояснял Дали[242]. Самыми красивыми были филин из оникса и золота и паук, запутавшийся в собственной паутине из бриллиантовой крошки. Но продажи шли вяло. Андре и Жаклин бойкотировали открытие. Весьма красноречиво отсутствовали и Макс Эрнст с Пегги Гуггенхайм.
В 1941 году «бизнес был не то чтобы ужасным; его вообще не было», как потом написал Леви в своей книге «Воспоминания о художественной галерее»[243]. Чтобы как-то поправить дела, он решил отправить выставку по стране, назвав ее «караваном современного искусства». Первым пунктом стал Национальный художественный клуб в Чикаго, где выставка Дали работала с двадцать третьего мая по тринадцатое июня. Гала, которую Chicago Daily Tribune лестно назвала «истинной парижанкой»[244], в коротком черном шифоновом платье с открытой спиной появилась на вернисаже с женой Фоулера Маккормика[245] Эдит Рокфеллер. Эдит одолжила для выставки свой портрет. Гала помогала потенциальным покупателям вникнуть в смысл последних работ Дали, например «Пианино, спускающееся на парашюте», и ранних шедевров, таких как «Мед слаще крови». Оттуда выставка, последним местом работы которой должен был стать Голливуд, переместилась в Сан-Франциско.
И здесь случился настоящий провал. Жюльен Леви вспоминает, как вскоре после вернисажа в галерею заглянула дама, с виду более чем просто весьма обеспеченная, и поинтересовалась стоимостью одной из картин. Цена показалась ей чрезмерной, и она спросила, сколько стоит рисунок. Услышав ответ, она взглянула на свои массивные наручные часы, усыпанные бриллиантами, и грустно вздохнула: «Ах, если бы я только что не купила это, я бы подумала!» Леви предложил ей набросок за пятнадцать долларов. Дама усмехнулась и доверительно прошептала, что ее муж «ничего не понимает в искусстве». И вдруг ее словно осенило: «А откуда у вас эти хорошенькие стеклянные канцелярские кнопки?» Леви протянул ей одну из кнопок, втайне мечтая, чтобы женщина «унесла ее домой и уселась на нее»[246].
Гала и Сальвадор избегали Сан-Франциско. Эдвард Джеймс, который сопровождал их, сказал, что гораздо интереснее исследовать сказочно красивое побережье Тихого океана и жить в отеле Del Monte в Монтерее, где останавливается весьма занятная публика. У Дали здесь не было ни единого знакомого, и все-таки «Ночь в зачарованном сюрреалистическом лесу», волшебный вечер, задуманный с большой фантазией, как настоящее произведение искусства, который Гала провела в пользу художников-эмигрантов, посетили Глория Вандербильт, Кларк Гейбл, Альфред Хичкок, Боб Хоуп и еще девятьсот девяносто шесть именитых особ – всем хотелось попасть в сотворенное Дали пространство. Вечер снимали для нескольких киножурналов, репортаж показывали во множестве кинотеатров, и миллионы людей по всему миру сумели увидеть это чарующее действо. Он стал поворотной точкой и для самой Гала, которая писала, что жила «как все художники, чтобы дать таланту возможность выразить себя». Только теперь она начинала понимать, сколь велика может быть такая возможность[247].
Конечно, Дали заметили в Калифорнии. Популярную, яркую пару сажали теперь за лучшие столики в ресторанах Romanoff's и Brown Derby в Лос-Анджелесе и зазывали на гламурные голливудские вечеринки. Они сняли мастерскую в Монтерее, построенную из калифорнийской секвойи, иначе называемую красным деревом, и обставили ее простой, немудрящей мебелью, купленной в Sears, Roebuck and Co. Гала вспоминала, что мастерская была похожа на каюту класса люкс. Здесь, облачившись в ковбойские шорты с вышивкой, кожаные куртки и индейские мокасины, Дали начал писать портреты представительниц местного светского общества и, как сообщал Life, пытался произносить единственное слово, которому его научила Гала: «Кон-н-н-н-н-нектикут». В одной из статей, посвященных миссис Дали, отдавая ей должное как умелому импресарио мужа, было сказано, что она «лезет вперед и обладает быстрым умом. Она оплачивает счета, подписывает контракты и вообще выступает посредником между Дали и реальностью. Когда он идет куда-нибудь, она заботливо кладет ему в карман записку с нужным адресом, чтобы он не потерялся».
В Лос-Анджелесе дела у Жюльена пошли куда веселее. Его познакомили с известными коллекционерами средневекового искусства Вальтером и Луизой Аренсбергами, и они одолжили ему для выставки работу Марселя Дюшана «Новобрачная, раздетая своими холостяками, одна в двух лицах». Кроме того, он сумел восстановить связь с Маном Рэем; тот, вернувшись к своей первой любви – живописи, – жаловался, что клиенты хотят только фотографии самих себя. Муж художницы Тамары Лемпицка, богатый венгерский барон Куффнер, на парковке рядом с галереей Далзелла Хэтфилда организовал для выставки элегантный буфет в большой круглой палатке. Леви, с нескрываемым изумлением наблюдая за обжорством голливудских звезд, чуть не лишился дара речи, когда вдрызг пьяный Джон Бэрримор помочился прямо на картину Макса Эрнста (правда, не попав на подпись), и был счастлив продать «Аккомодацию желаний» коллекционеру и одному из основателей Художественного музея Санта-Барбары Райту Лудингтону, приехавшему из дальнего округа Вентура.
В конце ноября настала пора отправляться домой. Леви стремительно пронесся через всю страну, а вслед за ним в другой машине ехала его секретарь Лотта. Добравшись до Пенн-Стейшн, они обнаружили, что из каждого громкоговорителя передают новость о бомбардировке Перл-Харбора. Америка вступила в войну.
Глава 19
Метаморфоза
Премьера балета «Лабиринт» состоялась восьмого октября на открытии четвертого сезона «Русского балета Монте-Карло» в Метрополитен-опере на Манхэттене, и, как написал Джон Мартин[248], «по обе стороны рампы прекрасными были и костюмы, и настроение». В основу либретто Дали положил миф о битве Тесея с Минотавром. Хореографию Леонид Мясин поставил на музыку Шуберта, а Сальвадор придумал то, что Мартин назвал «двумя потрясающими декорациями» и «полудюжиной сумасшедших моментов». Лучшей увертюры к выставке нельзя было и пожелать.
Персональная выставка в нью-йоркском Музее современного искусства, статус и масштаб которого к концу 1930-х годов выросли до «внушительных»[249], была особой честью, и ее удостаивались очень немногие мастера прошлого и настоящего, подлинно великие художники: Ван Гог, Тулуз-Лотрек, Матисс и Миро[250]. Поэтому, когда девятнадцатого ноября 1941 года открылась экспозиция Дали, престижность пребывания в кругу сюрреалистов, которому он был обязан своим успехом в Париже десять лет назад, уже не имела значения: Дали стал не просто всемирно известным – его признал Музей, закрепив за ним таким
