Сюрреально, или Удивительная жизнь Гала Дали - Мишель Гербер Кляйн
Во вступительном слове к каталогу Монро Уиллер, ведавший выставками и публикациями Музея, тщательно подбирая слова, отражал злобные нападки Андре Бретона. Он снисходительно отнесся к слабости Дали, саморекламе, и показал, в чем состоит значение его работы. Уиллер писал: «Больше десяти лет вокруг природы славы Дали кипят горячие споры… Дали, может быть, ведет себя недостойно, но… искусство – дело серьезное, и для нас – не меньше, чем для него… Сальвадор Дали как нельзя лучше приспособлен для описания истерзанной психологии наших дней»[251].
В обзоре выставки «Дали пускается во все тяжкие», опубликованном в Art Digest, Пейтон Босуэлл-младший[252] назвал Дали «20 000 вольт неиссякающей энергии» и заметил: «В то время, как газеты продолжают высасывать из наших нервных систем силы, необходимые для нормальной жизни, Музей современного искусства очень своевременно вывел сюрреализм в центр внимания… Дали – нигилист, но нельзя отрицать, что его искусство не оставляет равнодушными даже тех, кто уже насмотрелся картин всякого рода… Даже самые отъявленные критики не могут отказать ему в двух достоинствах: во-первых, живопись Дали ничуть не скучна; во-вторых, живопись Дали никогда не лишена мысли». Босуэлл назвал Дали «голосом нашего времени».
В феврале следующего года выставка отправилась в тур по восьми городам Соединенных Штатов: Нортхемптону, Кливленду, Индианаполису, Сан-Франциско, Уильямсбургу, Утике, Детройту, Омахе, куда масса откликов привлекала не только толпы эстетов, но и немало тех, чьей ноги раньше не бывало в музеях. Те, кто знали Дали только по репродукциям, с благоговением осознавали, что это очень крупный мастер[253]. Так, в марте 1942 года, как только выставка приехала в Кливленд, ее посетили Рейнольдс Морзе – бизнесмен двадцати восьми лет, предприимчивый выпускник Гарвардской школы бизнеса, уроженец Денвера, и его невеста Элеонора Риз. О художнике они узнали из статьи в Life 1939 года, где, среди других, была помещена репродукция «Загадка Гитлера».
Через сорок лет Элеонора написала, как поразили их соединение великолепного технического мастерства Дали, ностальгических образов и превосходящих реальность сюжетов. Молодые люди, зачарованные его искусством, сблизились еще сильнее. Им очень захотелось познакомиться с Сальвадором Дали.
Агентство Black Star[254] отправило Филиппа Халсмана фотографировать выставку 1941 года в галерее Леви, и Гала сразу же понравился этот молодой латыш, признанный волшебником светотени еще в конце 1930-х годов, когда он работал в парижском Vogue. Пока выставка колесила по Америке, Гала попросила Филиппа сфотографировать ее и Дали. На снимке Сальвадор рисует на лбу Гала змееволосую горгону Медузу[255], превращавшую взглядом все живое в камень. Они сотрудничали до самой смерти Халсмана в 1979 году, и именно после этого знакомства Дали стал интересоваться тем, что в 1973 году Сьюзен Зонтаг назвала «присущим фотографии сюрреализмом»[256].
Журнал Click[257] десятого марта 1942 года опубликовал статью «Тайная жизнь Сальвадора Дали, рассказанная им самим: две страницы о подсознательном», которая начиналась так: «Когда журнал решил исследовать подсознательное при помощи фотокамеры, Дали попросили обдумать и воплотить эту историю».
Для этого понадобились «два месяца, три фотографа, Музей современного искусства, мадам Дали и небольшой нервный срыв». «Дали первым привнес сюрреализм в фотографию, – заявлял Click. – Он отпер внутреннюю дверь разума и выбросил ключ».
За этим вступлением следовали фотографии, сделанные Эриком Шаалем, срежиссированные Дали и соединенные им же в коллаж, демонстрирующий его творческий процесс. Мозаичная «визуализация мыслей Дали» метафорически передается через изображение профиля Гала, на котором Дали записывает свои идеи и изображает течение времени в форме мягких карманных часов[258]. Вишенкой на торте стало сообщение о том, что по утрам Дали работает над автобиографией и ее публикация ожидается в октябре. Коллаж стал своеобразным предвестником этого события.
«Тайная жизнь…» выходила одновременно в Лондоне и Нью-Йорке, и в сентябре в полную силу развернулась ее рекламная кампания, которой из лос-анджелесского отеля Beverly Hills руководила Гала. Книга в твердом переплете, обтянутом черной тканью, сама по себе была произведением искусства[259].
Иллюстрациями к тексту служили сотни рисунков, фотографий, репродукций, в том числе и написанный Дали в 1929 году портрет Поля Элюара. На лицевой стороне суперобложки поместили репродукцию «Постоянства памяти», а на ее обороте красовался эскиз притягательно обнаженной Гала, обращенной спиной к зрителю, которая, стоя в маленькой лодке, отталкивается ногой от воды, как веслом. Носом лодке служила птичья голова с растущим из нее деревом. Под рисунком была сделана надпись от руки: «Гала, той, кто ведет меня вперед».
На заднем клапане суперобложки расположили три хвалебных отзыва: «Воображение Дали напоминает мне безостановочно работающий лодочный мотор», – Пикассо; «Сроду не видывал такого – настоящий испанец? Ну и фанатик!» – Зигмунд Фрейд; «Книга Дали – это странная картина, сумасшедше юмористическая, агрессивная, обидная, провокационная, но, сверх всех ожиданий, прекрасная. Ищите сознание – и найдете ум, уважающий традицию, и сердце, взыскующее веры», – Андре Моруа.
Не очень понятно, какое отношение к реальности имеет последнее предложение из отзыва Моруа. Конечно, Дали хорошо знали и уважали художественную традицию, но им была близка духовность, а не набожность, к тому же интерес Сальвадора к религии очень мало напоминал то, что принято считать верой. По-настоящему его интересовала сила религиозной иконографии и ее связь с его личным опытом: с Гала и любовью, перевернувшей всю их жизнь.
Точно так же и Гала, собирая иконы, часто позируя мужу в образе Богоматери, а в конце жизни даже совершив паломничество в Сантьяго-де-Компостелу, ни разу не отстояла ни одной мессы. Конечно, она верила в духовное и сверхъестественное, но, по выражению специалиста по Дали Монсе Агер, «была скорее мистична, чем религиозна»[260].
Необычное начало «Тайной жизни…» – «В шесть лет я хотел стать поваром. В семь – Наполеоном. Да и позднее мои притязания росли не меньше, чем тяга к величию» – показывает, что это не биография в общепринятом понимании: книга явно задумывалась глубоко забавной, полной ироничности в духе Сервантеса, с юмором, легко перемещающимся от самовосхваления к скромности. Читать ее – это почти все равно, что ужинать с известным человеком, весь вечер рассказывающим истории о самом себе – причудливые, завораживающие в своей откровенности, но, скорее всего, весьма далекие от правды.
Критики не замедлили указать на недостатки: «Во всей книге Андре Бретон не упомянут ни разу»[261], (что, кстати, неверно, потому что Бретон упоминается на двадцать первой странице) – и на отдельные неточности, например дату гибели Лорки (неизвестную и до сих пор). Мэрил Секрест неправа, называя «Тайную жизнь…» «продуманным
