Майя Плисецкая - Николай Александрович Ефимович

Издатель решил всё-таки, сократив книгу (здесь, судя по всему, идёт речь о книге Катаняна «Прикосновение к идолам». – Н. Е.), издать её, так как она правдоподобнее и лучше написана. Пока что мы с Инной вписали предисловие для друзей…»

О, Боже, наша жизнь, – во что она превращает молодых и счастливых? Майин Васисуалий уже совершенно болен: химиотерапия. Ходит плохо, сил нет. Даже почерк сильно изменился, совсем не тот стремительный, брызжущий молодостью стиль. Из самого начала письма понятно, что Майя, тревожась, звонила сама. В ответ он пишет о главном и наболевшем: о реальной правде жизни и об истинной судьбе.

Мне казалось, что за 20 лет тесного общения с Майей Михайловной я расспросил её буквально обо всём. Оказалось, нет.

Ранние годы, молодость, бурное десятилетие 1950-х было наполнено неподдельно игристым, как лучшее шампанское, дружелюбием. Молодой задор Майи плескался, как вино.

И Василий платил ей той же весёлой монетой. Они были раскованны, счастливы…

Эта бурлящая радость жизни постепенно уходит из одних человеческих связей, но удивительным образом остаётся в других. Однокурсник, коллега и вечный товарищ Катаняна Эльдар Рязанов, с которым они успеют в 1994-м отметить «золотой юбилей» дружбы, вплоть до последнего в ХХ веке своего фильма будет посылать Васе «пасхалки». Фамилия «Катанян» звучит в «Вокзале для двоих» и «Привет, дуралеи!». В картине «Забытая мелодия для флейты» главный герой, чтобы «замаскироваться», представляется Катаняном.

А главная фишка, конечно, – во всенародно любимой «Иронии судьбы». В памятном диалоге у новогодней ёлки Женя Лукашин настойчиво уговаривает невесту отметить праздник – как и собирались – у Катанянов. Эх, согласись тогда Галя отправиться к Катанянам, – всю жизнь была бы счастлива!

Глава четырнадцатая

Кгб: «моя маленькая голгофа»

В начале октября 1956 года Большой театр улетел на грандиозные гастроли в Лондон. Плисецкая осталась в Москве.

30 августа, за месяц до того, она пишет ближайшему другу Василию Катаняну:

«Дорогой мой Васинька!

Прости меня, что я долго тебе не отвечала. У меня большие неприятности, никак не могла тебе писать.

Видимо, я не поеду в Лондон. Очень много обстоятельств против меня. Все мои враги сделали всё, чтоб я не поехала. Восстановили против меня всех, от кого всё зависит. В Ковент-Гарден уже сообщили, что я не приеду. Газеты, конечно, будут об этом писать, и каждая из них будет предполагать свои догадки.

Так жить тошно, что хоть бросай всё. Надежды почти никакой. Сегодня, вероятно, буду у Михайлова (министр культуры. – Н. Е.) и думаю, что что-нибудь окончательно выясню. Боюсь, боюсь услышать самое плохое.

Хоть вешайся. Видимо, посеяли недоверие ко мне, а это, сам понимаешь, самое ужасное, что можно придумать. Когда ты приедешь? У тебя ли Галина Дм.? Я ей привезла ещё спицы. Целую тебя крепко. Майя».

Вот человек – настоящая трагедия разыгрывается, но она помнит о спицах для вязания, которые обещала маме друга.

В мемуарах она назовёт эту историю «моя маленькая Голгофа». Ещё бы!

Плисецкая блистает на сцене Большого. У неё уже Маша в «Щелкунчике», Мирта в «Жизели», Одетта-Одилия в «Лебедином озере», Китри в «Дон Кихоте», Хозяйка медной горы в «Каменном цветке», Зарема в «Бахчисарайском фонтане»… Проще сказать, где она не танцует. На её спектакли публика приходит, как на настоящий праздник. И тут такой удар. Ведь сцена театра «Ковент-Гарден» – один из мировых балетных олимпов.

Она, конечно, не сидела сложа руки, не переживала в себе, тая бессильные слёзы.

Вот как балерина описывает ситуацию в книге «Я, Майя Плисецкая…»: «Две мои “умоленные телеграммы” Хрущёву, письма ему же, Булганину, Шепилову – остались без ответа. Никто из вождей говорить со мной не захотел. Слова не услышала».

А с кем-то из рядовых чиновников от культуры она обсуждать это не собиралась. Точно знала, что в советской номенклатуре надо сразу идти в «верха». И это было в духе фамильного характера: такие они – решительные, идущие напролом женщины из рода Мессерер. Всё и всегда стремившиеся подчинять своей воле. Но и у них получалось не всегда.

Оказалось, когда список артистов Большого театра, которые должны ехать в Лондон, подали на согласование в КГБ (по-другому не бывало, если речь шла о выезде «в капстраны»), напротив фамилии Плисецкой бдительные органы поставили красную точку. И напротив любимого брата Александра Плисецкого – тоже. Это означало одно: не доверяют. Вдруг оба останутся на Западе.

Особенно если сбежит Майя – восходящая звезда нашего балета. Удар по престижу советского искусства! Тем более в КГБ, как потом выяснится, на Плисецкую лежала гора доносов. Мол, доверия не внушает, слишком гордая, яркого советского патриотизма не демонстрирует – и вообще якшается со вторым секретарём английского посольства. В общем, как в знаменитом фильме: «Наши люди в булочную на такси не ездят!»

Бдительных коллег вокруг Плисецкой хватало. А главное – хватало зависти. Банальной зависти. Сцена Большого, конечно, устлана розами, но во-о-от с такими шипами, до большой крови.

Когда мы стали ближе и чаще общаться, я, не выдержав, спросил об этой абсурдной истории с английской «шпионкой» Плисецкой. Пожалуй, это был единственный раз, когда она попросту ушла от ответа: «Читайте мою книгу, там всё написано!» Разумеется, Майя Михайловна, я читал книгу. Но…

«Вы хотите знать, – прервала она меня, – написана ли там правда? Правда! Если я что-то говорю, то говорю до конца, не жалея никого. В том числе и себя! Потом мучаюсь, страдаю, но вот так получается».

Вот что годы спустя она писала про себя – молодую, тридцатилетнюю звезду Большого театра.

«Ощутив “британскую поддержку”, я делаю очумелый, опрометчивый шаг. Пишу на имя директора Чулаки ультимативное письмо. Если мой брат Александр Плисецкий будет исключён из английской поездки (про себя не упоминаю), то я прошу освободить меня от работы в Большом театре с такого-то числа! И уезжаю в отпуск. Письмо, конечно, неумное, резкое, но пронзительное: неужто и брата – на шесть лет меня он моложе – через ад кромешный тоже поведут?..

Ясное дело, это истерика. Что я буду делать без балета? Кур разводить, капусту сажать? Но я доведена до отчаяния…»

Ей позвонят и сухо скажут, что просьба удовлетворена, она свободна идти на все четыре стороны.

Она не ожидала: им наплевать на талант?!

Майя уезжает в Ленинград к двоюродной сестре Эре Езерской – там её душевное спасение. Она повторяла, что Эра действует на неё как валериановые капли.

Тут надо сказать, что «второй секретарь английского посольства» – не выдумка сплетников. Они познакомились на одном из посольских приёмов.

Джон Морган, по словам Майи Михайловны, балет обожал. Был в курсе, где какие премьеры и кому улыбнулась удача. Знал все светские новости: кто с кем и почему? А Плисецкая как любая нормальная женщина имела эту слабость – ей было любопытно слышать не только про строго балетные радости. То ли Морган действительно был фанатичный балетоман, то ли по совместительству сотрудник разведки, – гадать совершенно бессмысленно. Сотрудники посольства, если и не были профессиональными шпионами, то явно сотрудничали с органами безопасности. Что в капиталистическом лагере, что в социалистическом. Этот закон, как законы физики, работает в любой точке мира одинаково.

В Ленинград, где зализывала раны Плисецкая, неожиданно позвонили из Большого: директор просит срочно приехать. Говорить будут примирительно. Даже берут обратно в театр. Плисецкая настороже: хорошо знает закулисную «кухню». Но, может, что-то изменилось?!

Нет, надежда угасла не родившись. В театре состоялось совещание по выезду на гастроли, которое, по сути, превратилось в обсуждение и осуждение Плисецкой. Она мрачно молчала. Можно себе представить, чего это