Майя Плисецкая - Николай Александрович Ефимович

Серов на приветствие не отвечает, не здоровается.

– Откуда вы звоните? Кто дал мой номер?

Голос хриплый, взбешённый, трубка резонирует. Гонтарь слышит весь текст громче громкого.

– Звоню из Министерства культуры.

Серов резко перебивает:

– Что вам от меня надо?

– Хотела с вами поговорить.

– О чём?

– Меня не выпускают за границу. В лондонскую поездку.

– А я тут при чём?!

Мой голос начинает дрожать. Сдают нервы. Он разговаривал со мной как сущий хам!

– Все говорят, что это вы меня не пускаете.

– Кто все?

– Все…

Я теряю над собой контроль, теряю самообладание. Связки в гортани уже не подчиняются рассудку. Как со стороны слышу свой чужой, глухой голос.

– Раиса Тимофеевна Михайлова…

Уж совсем как на рынке, как торговка солёными огурцами:

– А ей больше всех надо! Всё решает Михайлов, я здесь ни при чём…

И бросает трубку. Разговор окончен. Понуро смотрим друг на друга. Не прошёл номер. Серов – отпетый бандит.

Через полчаса у Степанова сняли вертушку. Не повинная ни в чём секретарша была уволена, выброшена из министерства на улицу. С чьего телефона я звонила, КГБ знал через миг. Степанов чудом удержался… И Гонтарь, зять Хрущёва, чёрт возьми, тоже пострадал. Что Серов доложил Никите Сергеевичу, неведомо. Но два с лишним года Гонтаря на порог не пускали в царские хоромы могущественного тестя. Закрыли поездки за границу. Карали, казнили нарушителя спокойствия…

А за мной по-прежнему каждый божий день колесила по Москве машина, бензин государственный жгла, шины снашивала, чекистам штаны на колдобинах лоснила. И люди стали меня стараться избегать: встреч, разговоров. Вроде я зачумлённая стала. На приёмы звали. Но я не ходила. А когда один раз выбралась в Кремль – вдруг кто-то из правительственных смилостивится, о судьбе моей заговорит, то домой на свой Щепкинский через Москву пешком шла. Совсем одна, никто не подвёз. А раньше от предупредительных отбою не было».

Жить было тошно и невыносимо. Но нет, вешаться она не собиралась. Потом, через много лет, пройдя через падения и взлёты, она даст совет будущим поколениям.

«Не смиряйтесь, до самого края не смиряйтесь. Даже тогда – воюйте, отстреливайтесь, в трубы трубите, в барабаны бейте… До последнего мига боритесь… Мои победы только на том и держались. Характер – это и есть судьба», – её лично выстраданная формула жизни.

И она не смирилась. Пошла в атаку, чтобы в этой чумовой истории с запретом на участие в гастролях в Англии последнее слово осталось за ней. Чтобы её враги пожалели о своём решении, чтобы власть поняла, что опальная Плисецкая – это как удар молнии. И от версии, что балерина не поехала на гастроли, потому что нездорова, не в форме, не останется и следа.

Плисецкая решила станцевать с оставшейся в Москве частью труппы «Лебединое». На удивление, дирекция согласилась легко. Знали, что в театре остались в основном горемыки всякие, пенсионеры. Молодёжь зелёная. Для рядового спектакля сойдёт: репертуар-то надо показывать.

А Плисецкая задумала совсем другое. Продемонстрировать, что она в лучшей своей форме. И очень жаль, что западный зритель не увидит такого бриллианта в балетной короне советской империи.

Балерине пришлось фактически собрать спектакль, хотя она никакой не репетитор, не постановщик. Но ради победной цели научишься: жизнь заставит калачики есть! Репетиции шли на подъёме, кто не знал партии – осваивал на ходу.

Вышла афиша – спектакль 12 октября. Театральную Москву мигом облетела новость, что танцует опальная Плисецкая. Хотя никаких интернетов не было и в помине, народ осаждал кассы в надежде купить билет. И рвался туда, где ожидалось что-то феерически протестное. Иносказательное. Чтобы потом с упоением рассказывать: я там был и видел это! Удивительная особенность новой исторической общности – советского народа.

И потом – вдруг и правда Плисецкая танцует в Большом последний раз?!

Власть поздновато стала догадываться, что в воздухе запахло грозой: непонятно, правда, какой силы, может, просто зарницы… Но лучше подстраховаться. Чтобы, не дай бог, не случился триумф назло, протест во имя…

Звонок от Фурцевой: «Майя, нам надо повидаться. Посоветоваться, по-женски. Обсудить ваш завтрашний спектакль».

Они виделись впервые. Так вот вы какая, наша прославленная балерина…

Впереди у них будет большая история непростых, часто мучительных отношений. Даже домами будут встречаться. Но и разрыв будет неизбежен. Когда появится «Кармен».

А пока чисто «по-женски» сидят, толкуют. Фурцева просит, даже мягко настаивает на одном: чтобы завтра у спектакля, а значит и у Плисецкой, не было успеха.

И обе знают: это невозможно. Балерине достаточно выйти на сцену – и она гарантированно утонет в аплодисментах. Плохо… нет, не плохо, даже просто обыкновенно танцевать она не умеет.

Из книги «Я, Майя Плисецкая…»:

«– Я могу, Екатерина Алексеевна, только одно. Не танцевать вовсе.

И вот эта миловидная, привлекательная женщина начинает нести сущую ахинею:

– Вы должны обзвонить всех своих поклонниц и поклонников. Объяснить, что будет иностранная пресса. Возможна политическая провокация. Это во вред нашей социалистической Родине…

А я твержу своё: могу не танцевать, Екатерина Алексеевна…»

Фурцева понимала, отменить спектакль – ещё хуже. Все знают, что репетиции идут, афиши висят, западная пресса начеку – ждёт скандала. Но не знала, что на самом деле спектакль мог вообще не состояться, – без всякого стороннего вмешательства.

Из воспоминаний Азария Плисецкого:

«За несколько часов до начала спектакля произошла беда – у Майи свело ногу. Очевидно, сказались напряжение последних недель и бесконечные переживания по поводу предстоящего выступления. Не танцевать невозможно. Но как быть?! Майя не то что танцевать, на ноги подняться не могла. Массажист Большого театра, разумеется, тоже укатил в Лондон – а ну как на гастролях кого прихватит!»

Спасла ситуацию мама, Рахиль Михайловна.

В своей книге «Жизнь в балете» Азарий Плисецкий приводит выдержки из дневника Рахили Мессерер.

«Я подумала, что массажист наверняка должен быть у футболистов! До спектакля оставалось несколько часов. Кто-то сказал, что массажиста можно найти в Доме Красной армии. От нас добежала до Трубной площади, оттуда на 11-м троллейбусе как раз до нужного места. Приезжаю. Где? Куда идти? Говорят: уже ушёл! Как? Где же его искать?! Дали домашний адрес. Далеко! От Вокзальной площади пройти улицу, после моста… Еле нашла! Массажист с женой сидели на кухне и пили чай из блюдечек. “Сейчас, – говорит, – допью чай – и поедем”. “Времени нет!” – взмолилась я. Нам повезло – удалось быстро поймать такси. По дороге я всё ему объяснила. Как только приехали, Владимир Иванович Аракчеев (так звали массажиста) стал распаривать ноги Майи горячими компрессами, массировать, растирать всякими маслами. Облегчение пришло практически сразу после всех его манипуляций».

И спектакль состоялся! Огромный зал Большого театра был забит до отказа: сидели на ступеньках, в проходах, разве что не висели на люстрах. Яблоку, казалось, негде упасть. Азарий Михайлович до сих пор прекрасно помнит выход Майи, её первое появление во втором акте. Шаги, потом па-де-ша, после которого она застыла в лебединой позе в четвёртой позиции перед тем, как сделать глиссад-пике. Во время этой паузы случилось невообразимое – зал в буквальном смысле взорвался неслыханными овациями! Майя продолжала недвижимо стоять в выжидательной позиции, чтобы начать вариацию. Овация не смолкала, и дирижёр не мог продолжить спектакль. Это была настоящая манифестация в её поддержку!

Очевидно, этой демонстрации ждали и предусмотрительно расставили дополнительных контролёров. Почти в каждой ложе дежурили «сотрудники в штатском». Они старались засечь самых ретивых «диверсантов». По воспоминаниям мамы Майи, жена председателя КГБ Серова, толстая баба, из партера пальцем показывала на тех, кто особенно рьяно скандировал.

После спектакля самых преданных поклонников Майи вызывали в управление милиции на Петровку, допытывались, не была ли акция протеста спланирована заранее