Майя Плисецкая - Николай Александрович Ефимович

Два года после того легендарного спектакля 1956 года оказались самыми тяжёлыми для Майи. В заграничные поездки по-прежнему не брали. Так, мимо прошли гастроли в Швеции и Финляндии, куда вместо неё отправилась Раиса Стручкова, хотя принимающая сторона приглашала Майю. В Париж по её персональному приглашению поехала Ирина Тихомирнова. Не удалось выступить и в Бельгии в 1958 году.

Напрасно Майя обивала пороги дирекции. Отвечали ей одно и то же: «Вы необходимы театру!» Сильные мира сего, добиться приёма у которых стоило большого труда, рассыпались в комплиментах, обещали разобраться, но дело с мёртвой точки не двигалось. Бесконечные письма-прошения не удостаивались ответа. Как признаётся Азарий Плисецкий, ему с братом тоже досталось.

«Попало и семье. Алик оставался невыездным. Меня же после окончания хореографического училища не взяли в Большой театр… Майя страшно переживала, но поделать ничего не могла. В сложившейся обстановке ей даже пришла в голову шальная мысль бросить Большой и перебраться в Тбилиси, куда её давно звал Вахтанг Чабукиани, руководивший балетной труппой Грузинского театра оперы и балета имени Палиашвили».

Вот тут и случился роман Плисецкой с Щедриным, который всё сильно изменил. И об этом я уже рассказывал.

А что же Морган?

Как рассказал «Комсомольской правде» Геннадий Соколов, в конце 1956-го его перевели в Пекин. «Джон действительно был шпион? Я наводил справки. К шпионажу и спецслужбам сэр Джон Морган, получивший рыцарство за отменную службу королеве, прямого отношения не имел. Хотя дипломаты, наряду, пожалуй, с журналистами и бизнесменами-международниками, – это те же разведчики, только без погон. Работал во многих странах. Во второй половине шестидесятых вернулся в Москву временным поверенным. Затем был послом в Мексике, Польше, Корее. Уйдя на пенсию, долгие годы трудился в Обществе англо-корейской дружбы на посту председателя. Умер Джон Морган в 2012 году, в возрасте восьмидесяти трёх лет. Никогда и нигде о своих отношениях с Плисецкой не распространялся».

…Она, конечно, поедет в Лондон, но только в 1963 году, во время вторых гастролей Большого театра. И даже встретится с Морганом. Причём, как сама призналась, встретилась тайно, не афишируя. Это было время холодной войны, такие встречи вряд ли понравились бы спецслужбам. В любом случае Майя Михайловна с юмором говорила, что вострить уши по поводу встречи с Морганом бессмысленно: она была у него дома, обедала с женой и тремя детьми. Супруга Моргана, кстати, была падчерицей Яна Флеминга, знаменитого английского разведчика, автора саги о Джеймсе Бонде.

Плисецкую интересовало одно: что и как всё-таки тогда в Москве происходило, куда пропал сам Морган. И окончательно поняла, почему попала под колпак КГБ:

«Приезжая ко мне на Щепкинский, Морган оставлял машину у Малого театра. В достаточной дали от моего дома. Эта конспирация, не сомневаюсь, произвела тогда большое смятение в чекистских рядах. И окончательно меня сгубила. Вывод ясен – страстная любовь. И Плисецкая остаётся в Англии. Просит политического убежища. Либо шпионаж: Плисецкая – новая Мата Хари…»

Нет, Матой Хари она не стала. И вряд ли бы смогла: была одержима другим. Жизнь для неё была невозможна без страсти, без желания влюбить в себя людское море, замиравшее от восторга при одном её появлении.

А генерала Серова, уже бывшего главу могущественного КГБ, организатора всей травли, она в своей жизни всё-таки встретит. Один-единственный раз. В Подмосковье. Они с Родионом будут искать в Архангельском дачу скрипача Когана. И заблудятся. Навстречу попадётся старичок в линялом спортивном костюме. Они попытаются выяснить, как проехать к нужному дому. Он обернётся – Плисецкую словно током пробьёт: Серов.

Его лицо она запомнила, что называется, до гробовой доски.

Он их, конечно, отфутболит: мол, здесь правительственные дачи, вы ошиблись, делать тут нечего. Никакие годы не вытравили в нём умение не замечать в людях людей.

Глава пятнадцатая

Евгений питовранов. «Агент 007, но… русоволосый и в очках!»

«Дорогие, всегда любимые нами, Майечка и Родион!

Ваш приезд, ваши триумфальные выступления на московской сцене стали ещё одним праздником, согревающим душу, редкой радостью в нашей сегодняшней жизни. Видя вас, слушая вас, мы вновь наполняемся надеждой, мы начинаем понимать, что сегодняшние трудности преходящи, мы верим, что сдюжим, несмотря ни на что.

Нам, людям, которых уже, наверное, трудновато назвать молодыми (хотя мы молоды душой), есть что вспомнить. И самое ценное, что у нас осталось, – это дружба, это тепло пусть редкого, но искреннего общения, желание поддержать в самую трудную минуту.

Я вспоминаю последний телефонный разговор с вами, дорогой Родион, когда вы ещё были в Мюнхене. Речь у нас зашла о публичном оскорблении, нанесённом мне перед многомиллионной аудиторией недобросовестным журналистом. Ваша моральная поддержка, мудрые советы придали мне сил и решимости идти до конца – пока не восторжествует правда. И она восторжествовала – все убедились, что к честному человеку клевета не липнет. И сегодня, благодаря всех моих друзей за содействие, я не могу не вспомнить вас, мои дорогие, чья энергия питала меня всё это время. Одного хочу пожелать – чаще встречаться, общаться – дома, на отдыхе.

С каким удовольствием я рассматриваю памятные фотографии, запечатлевшие трофеи наших с Родионом выездов на рыбалку! Прекрасные фотографии, но уже несколько устаревшие – надо бы обновить коллекцию. Я всегда готов, дорогой Родион, дело за вами. <…>

Всегда ваш Е. П. Питовранов».

Письмо как письмо – симпатичное, но ничего особенного. Если не знать, кто такой Евгений Питовранов.

Генерал-лейтенант КГБ. Возглавлял Четвёртое управление (транспорт и связь).

Как только Плисецкая стала заметной на сцене Большого театра, иностранные посольства начали наперебой звать её на приёмы. Западные журналисты жаждали интервью с восходящей звездой. Кому первому в могущественной организации пришла в голову идея взять молодую балерину на заметку, неизвестно. Но это случилось. «Сегодня он играет джаз, а завтра Родину продаст»: что-то из этой серии. Тем более – дочь «изменника родины». Отец, осуждённый в конце 1930-х годов как германский шпион, в тот момент ещё не был реабилитирован как безвинно пострадавший.

Веры ей не было никакой: наверняка мечтает сбежать на Запад.

От «мягкой» роли информатора после посещения посольских приёмов Майя отказалась наотрез. Её не пустили на первые гастроли Большого театра в Лондоне. Это был сильный удар. Но Плисецкая есть Плисецкая. Оставшись в Москве, она станцевала «Лебединое озеро» с такой яростью и страстью, что балетная Москва ахнула от восторга: несмолкаемые овации слышны были даже на Петровке.

В органах триумф расценили как негласную акцию протеста – впрочем, вполне справедливо.

Такую дерзость Майе Плисецкой в КГБ не простили. За ней следили, причём без всякого стыда, подслушивая даже в спальне. Её вычёркивали из списков на гастроли за границу. По сути, её по-настоящему преследовали. Другая бы давно сдалась, но только не она.

Самое поразительное, что балерина Плисецкая не была диссиденткой.

В политику не лезла, на Красную площадь с протестами не выходила, писем подмётных за рубеж не писала. Не занималась борьбой с тоталитарным режимом, а просто творила. Всего лишь танцевала и прославляла советский балет.

Да, была непокорной. Этого не отнять. Всегда хотела нового и талантливого. Опережая время, стремилась к необычному, помните, у Стругацких: «Как это прекрасно – человек, который желает странного!» Но даже таких «чисто стилистических», как говаривал Андрей Синявский, расхождений с советской властью было достаточно. Для тогдашней системы и её всесильных органов подобное поведение – как вызов: вполне хватает, чтобы поломать судьбу человека.

Но, к счастью для мира в целом, «человеческие люди» есть везде.

Евгений Питовранов – один из них. Именно он в 1959 году через своего однокурсника передаст Никите Хрущёву письмо балерины, полное отчаяния и безысходности: она ничего не совершила, кроме того, что танцует во славу страны. А её травят.

Это письмо с подачи Питовранова изменит её жизнь.

Всё