Майя Плисецкая - Николай Александрович Ефимович
Это сказалось уже на следующий день. Плисецкая жаловалась, плакала, просила докторов и профессора помочь, избавить её от боли. Они выслушивали, обещали помочь, а сами считали её жалобы капризами избалованной звезды».
Но Плисецкой было не до капризов. Ради результата готова была терпеть, но чувствовала: становится только хуже. Когда, по требованию балерины, гипс всё-таки сняли, стало видно: замороженная кожа начала отмирать. Плисецкая пришла в ужас и настояла на выписке домой.
Владимир Голяховский работал в том же ЦИТО, хотя и в другом отделении. Ему позвонила жена Тихона Хренникова, всемогущего главы Союза композиторов СССР. Мол, надо срочно спасать ногу Плисецкой. Её плохо лечат. Уже в правительстве забеспокоились – будет ли балерина танцевать? «Нельзя, чтобы пропала такая нога!» – просила Клара Хренникова.
«Дверь мне открыл Родион:
– Мы вас ждём, – помог снять пальто и проводил через гостиную в большую спальню. Там на громадной кровати лежала маленькая женщина, её левая нога была замотана горой каких-то тряпок и шерстяных платков – сама намотала, чтобы греть. Она прожигала меня жгучим взглядом, глаза очень выразительные. В них и надежда, и отчаяние, и мольба. Она протянула слегка хриплым голосом:
– Про вас говорят, что вы делаете чудеса.
Я пропустил это мимо ушей, потому что знал манеру московской интеллигенции – преувеличивать.
– Майя Михайловна, расскажите, что случилось и что болит.
Она стала злобно рассказывать про лечение в ЦИТО, даже не понимая всех сделанных там ошибок. Пока она говорила, я осторожно разматывал тряпки. Под ними на ноге был слой какой-то мази и… Мне пришлось сдержать себя, не показать удивление и отчаяние.
Нога была отёчная, покрасневшая, по задней поверхности, ниже колена, зияла сплошная язва – чёрные хлопья омертвевшей кожи островками сидели на кровоточащей поверхности. Двигать ногой она почти не могла, её знаменитая стопа бессильно свисала книзу.
Плисецкая впилась в меня громадными глазами, сбоку стоял Щедрин и тоже испытывал меня взглядом. У них уже побывало много специалистов, но никто не помог. Они ждали от меня действительного чуда. А я сидел в позе “мыслителя” со скульптуры Родена и думал: что делать? Состояние ноги было отчаянное: большой разрыв важной икроножной мышцы, невозможность двигать стопой, омертвение кожи. Всё было запущено плохим лечением. Любую травму важно сразу начинать правильно лечить, не теряя времени, потом это намного сложнее и дольше.
Я прикидывал, что сказать. Нельзя начинать с того, чтобы слишком обнадёжить, но и нельзя запугивать неуверенностью. И чем вообще можно помочь такой ноге? Надо пробовать, что поможет. А она изучала меня глазами и продолжала жаловаться:
– Мне звонила Екатерина Алексеевна Фурцева (всесильный министр культуры), она прислала ко мне специалистов из Кремлёвской больницы. Я, как народная артистка, их контингент. Но они ничем не помогли, только хотели, чтобы я легла в их больницу. А зачем я туда пойду? Я кремлёвским врачам не доверяю. Их набирают только по партийной принадлежности. Даже поговорка есть: “В ‘Кремлёвке’ полы паркетные, а врачи – анкетные”. Я вообще не хочу в больницу, мне хватило мук в ЦИТО. Я устала от боли. Долго ли я буду так мучиться? Мне ведь надо танцевать, у меня скоро гастроли в Японии. Пожалуйста, лечите меня дома. Не бросайте меня».
Голяховский и не бросил…
Повезло, что у него оказались импортные бинты, лекарства. Голяховский – изобретатель искусственного локтевого сустава, участвовал в Московской международной выставке, вот коллеги и поделились.
На несколько месяцев спальня Плисецкой и Щедрина превратилась в домашний госпиталь. В ней стоял огромный белый рояль. Прямо на его поверхности доктор и разместил всё необходимое для лечения балерины. Она сама предложила. Этот рояль – подарок знаменитого американского импресарио Сола Юрока, который занимался гастролями Большого театра и других советских артистов в Америке.
Иногда, бинтуя стопу балерины, Владимир Голяховский ловил себя на странной мысли: миллионы людей во всём мире в восторге от этой самой стопы, а она вот, у него в руке… Это тешило самолюбие, но, с другой стороны, он страшно переживал. А вдруг не получится?! Он хорошо знал, что в медицине нет ничего стопроцентного, а Плисецкая ждала чудесного результата, рвалась на сцену. В один из его приходов (он бывал в день два-три раза) она решительно спросит: «У меня скоро гастроли в Японии, мне надо дать ответ». А он не мог пока гарантировать быстрое выздоровление. Врачи не боги.
Представить, что Майя Плисецкая может стать его неудачей, было совершенно невозможно. Так что он брал себя в руки и занимался делом. Сама Плисецкая любила повторять: «У нас в балете говорят, или человек занимается своим делом, или насилует природу». Так вот – Владимир Голяховский занимался своим делом!
И наступит день, когда профессор будет сидеть на «Кармен», нервно ожидая, как Майя ступит спасённой им ногой на балетную сцену. И нога не подвела. Плисецкая была хороша, как всегда.
На календаре – 1971 год. Великий «Спартак» Юрия Григоровича. Плисецкая – соблазнительная куртизанка Эгина. Казалось бы, партия абсолютно её темперамента, её амплуа, её красоты, наконец. Партнёр – Марис Лиепа, лучший Красс всех времён и народов. Но… как-то не шло. Она сама не очень понимала – почему.
Из книги «Я, Майя Плисецкая…»:
«На репетиции хореография отторгалась телом. Что-то было искусственным, нелогичным. Я форсировала себя. Отступать не хотелось. Ещё скажут – кончилась, не может. В адажио с Крассом в аттитюде надо было взять носок ноги в руку и оттянуться от держащего в противовес партнёра. Мышцы спины при этом перекручивались, словно прачечный жгут. Повторяла неловкое движение по десятку раз. И… надорвала мышцы. Пять спектаклей я всё же станцевала, но ощущение чужеродного куска дерева в спине не уходило…»
По её ощущениям, «перекрут» хореографии никак не объяснялся (как в прошлый раз) плохо разогретыми мышцами. Странный случай: словно чувство внутреннего душевного неприятия Григоровича перерастало в бессознательное неприятие, отторжение самого тела. Она ещё не подозревала, что впереди её ждут ужасные последствия такого насилия над организмом.
Тут подоспели гастроли в Аргентине, где традиционно Плисецкую носили на руках. Там как раз открывался чемпионат мира по футболу. И его устроители попросили великую балерину сделать в первом матче первый символический удар по мячу. У неё, страстной фанатки футбола, дух захватило от сногсшибательной идеи.
За несколько дней до вылета в Буэнос-Айрес она стала снимать с высоких антресолей чемодан. Что-то резко кольнуло в спине. Прислушалась – вроде бы прошло. Ночью проснулась от дикой боли… Похоже, сотворённая волей Григоровича коварная куртизанка Эгина, которую ей так не хотелось танцевать, сумела отомстить.
Щедрин не выпускал из рук телефонную трубку, пытаясь найти того, кто поможет. А Майя вспомнила Катю Максимову, которая тоже маялась со спиной. На гастролях Большого в Алма-Ате, когда Плисецкая пожаловалась на боли в спине, Максимова сказала: есть хороший врач… Но тут разговор кто-то прервал, и Майя о нём позабыла. Пока не полезла за чёртовым чемоданом.
«Позвоните Лучкову, Майя, он меня спас!» Плисецкая бросилась звонить. То, что доктор был из «Кремлёвки», не смущало: Катя же танцует. Значит, действительно хорош!
«Что я для вас могу сделать?» – спросил известный врач-травматолог. «Приехать сейчас!» Как любой большой специалист, он был, конечно, занят и не мог сорваться немедленно. Но Плисецкая – как отказать? Владимир Иванович любил балет, Майю Михайловну видел на сцене не раз. Что ж, легенды тоже болеют. Приехав домой к балерине, Лучков изумился:
– Как же вы работаете с такими болями?!
– Мобилизуюсь.
– Вам нельзя лететь!
– Меня ждут, все билеты проданы, я обещала.
– Вам надо в больницу, – настаивал Лучков.
– Мне надо лететь! – резко отмела любые доводы
