Майя Плисецкая - Николай Александрович Ефимович
И вот на генеральной решила сходить в буфет за водой для Родиона. Чтобы сам он не отрывался от репетиции. Здание театра совсем новое, необжитое, много заковыристых мест. И, проклятие, – надо же споткнуться и упасть!
Великая в искусстве женщина, она великая и в жизни. Чтобы не прерывать драгоценный последний прогон, ещё несколько часов терпела боль и улыбалась. Когда потом врач осмотрел ногу, стало ясно, что придётся отлёживаться в отеле: на премьеру ехать невозможно. Карденовское платье так и осталось висеть в шкафу. «Такая адова жизнь!» – невесело пошутит Плисецкая при встрече.
Уже после премьеры «Левши» Щедрин был нарасхват: поздравления, телеинтервью, цветы. Дух удалось перевести только за кулисами: Гергиев открыл шампанское – за событие, за искромётный талант композитора и, конечно, за его музу.
Выпить за здоровье Майи Михайловны предложил Гергиев. Но взгляд Родиона Константиновича оставался грустно-озабоченным. И мы поехали в отель к Майе Михайловне. Она тут же принялась со всеми подробностями расспрашивать, что и как прошло. Радовалась шумному успеху. И нисколько не стеснялась своего непривычного для меня вида в трико и гипсе: «Что ж я буду перед вами “улыбку держать” – свои же люди?! Давайте есть пирожные, свежайшие!» И с таким удовольствием откусила эклер, что я понял – её знаменитое «сижу не жрамши» тут не работает! Эклеры прислали трубачи гергиевского оркестра, огорчённые тем, что Плисецкая не смогла быть на премьере.
Но уже через полгода Плисецкая – снова на ногах. И в зале Мариинки она смотрела «Левшу» в том самом карденовском платье, которое не удалось надеть на премьеру. И центральная ложа очень ей шла.
…А вот за пять лет до того, в длинный вечер их золотой свадьбы, я услышал единственную (!) за 20 лет знакомства жалобу. Она никогда не сетовала – а тут вдруг вырвалось.
Но вот появился улыбающийся Родион Константинович. Всё, можем ехать на банкет. И опять – никаких теней на лице, всё с радостью и удовольствием. В 83 года – ослепительная!
Как ей это удавалось, чего стоило, – это она оставляла для себя. Для тех часов в ночной тишине, когда, маясь от бессонницы, без устали раскладывала пасьянсы. Или, когда, прильнув к плечу своего Робика, молча гладила его руку…
Эпилог
«Как беззаконная комета в кругу расчисленном светил»
Лауреат Нобелевской премии, академик Пётр Капица, посмотрев пламенное «Болеро», признался потрясённо: «В Средние века таких, как Вы, Майя, сжигали на площади». Она засмеялась с нескрываемым удовольствием: это было лучшее, что она о себе слышала.
Весь мир был у её ног. Я бы сказал, и у гениально струящихся рук. Конечно, она была великой. Но величие своё несла так по-земному просто, что ни сердцем, ни кожей ты этого не чувствовал. И никакая «позолота идолов», о которой предупреждал когда-то Флобер, не оставалась на пальцах.
Она могла запросто, сразу с порога усадить за стол: «Вы явно не успели из-за работы поесть, а у нас сегодня отварная говядина с квашеной капустой». Или оторваться от чтения будущего с ней интервью, где ей было интересно всё, даже как запятые расставлены, и сказать: мы долго уже работаем, если хотите в туалет, вот там, направо…
И в этом не было ни капли панибратства, ни желания быть своей. В их с Щедриным трехкомнатной квартире в доме Большого театра на Тверской не было императорского фарфора, антикварной мебели, картин в золочёных рамах. Самым дорогим для неё был старенький детский кофейный сервиз, который им с мамой подарили, когда добирались до Шпицбергена. И несколько рисунков Марка Шагала.
Во время той мюнхенской встречи я удивился, что они с Щедриным живут в арендованной квартире. Она ответила просто:
– А нас устраивает! Есть женщина, которая в нашем доме моет лестницу, она раз в неделю и у нас убирается, продукты покупаем сами.
– И так живёт великая балерина?!
– Я не нахожу радости в том, чтобы шиковать. Я нахожу в этом заботы. Я знаю людей, известных и очень обеспеченных, которые жили в отелях. Набоков, Давид Бурлюк с женой Марусей. И я не считаю, что они не правы. Достаточно других забот.
Она была такой, какой была. И это нисколько не размывало образ богини. Так Алексей Толстой называл Галину Уланову – «обыкновенная богиня». Надо признаться, это и про Плисецкую – точнее не бывает. Лучше великого писателя всё равно не сказать.
Хотя, прочитав мемуары Плисецкой, бежавшая на Запад советская балерина Наталья Макарова заметила, что «до этой книги мы думали, она – богиня, а теперь мы знаем, что она такая, как и мы». И это далеко не единственное мнение: многим тогда казалось – откровенно рассказав о жизни, Плисецкая своими руками разрушила миф о «небожительнице». Что же, у классиков и на это есть ответ, поразительно точный:
«Оставь любопытство толпе и будь заодно с гением. Толпа жадно читает исповеди, записки еtс., потому, что в подлости своей радуется унижению высокого, слабостям могущего. При открытии всякой мерзости она в восхищении. Он мал, как мы, он мерзок, как мы. Врёте, подлецы, он и мал и мерзок – не так, как вы, – иначе!»
И самое удивительное, это нисколько не отменяло неповторимую загадочность натуры, гордую осанку и невероятную притягательность, даже тогда, когда ничего не делала – просто сидела и смотрела тебе в глаза.
«Наблюдая за Майей, я часто думала, как гениально устроено это парадоксальное существо. Магический темперамент Майи на сцене, божественная гармония тела, этот небесный образ абсолютно не соответствовал её поведению и реакциям в обыденной жизни, – вспоминала писательница Зоя Богуславская, жена Андрея Вознесенского. – Правдивая до резкости, нетерпимая к пошлости, дилетантству, она, подобно разрушительному смерчу, могла уничтожить, унизить малознакомого человека, сровняв его с землёй, если видела в нём недоброжелателя, невежду. Впрочем, спустя месяцы, так же внезапно, могла пожалеть или забыть о сказанном – и как ни в чём не бывало встречаться с обиженным».
Нет, конечно, Майя Михайловна была собой и тогда, когда её обуревали штормовые чувства. Когда она злилась, была недовольна или возмущалась. Однажды я на час опоздал на встречу. И ещё с порога понял, что попал в страшную немилость. «Ради бога извините, Майя Михайловна, это Москва, дикие пробки, время пик», – оправдывался безнадёжно. Ледяной голос, холодные глаза. «Я встала в семь утра, чтобы привести себя в порядок и подготовиться к встрече, вот и вам следовало сделать так же!» Мне казалось – всё пропало, видимся в последний раз.
Но даже в этом состоянии снежной королевы она ценила чужую работу. И читая интервью, понемногу оттаивала: разговор, похоже, удался. Потом вместе спускались вниз, где ждала машина: она ехала в театр. И прощаясь, вдруг приобняла и наградила дружеским поцелуем. Я понял, что прощён. А на щеке чувствовал удивительно лёгкий запах её парфюма весь этот длинный и хмурый осенний день.
Хотел написать – её любимого «Бандита». К нему великую балерину когда-то приучил великий футболист. Она написала Марадоне – в его трудную минуту – письмо с поддержкой, вступилась за него и получила в ответ неожиданный подарок. Но Марадоны давно нет. Фирма перепродана, найти «Бандит» можно, говорят, только в Америке, да и то не всегда. В конце концов любимый аромат она то ли устала искать, то ли просто устала от него за столько лет. И обожавший её театральный критик Сергей Николаевич посоветовал попробовать другие духи: бренд тот же самый. В музее-квартире до сих пор так и стоят два флакона, храня вечный аромат сандала и туберозы.
Многие до сих пор спорят: была ли её жизнь каторжной? Ведь, прочитав мемуары, можно сделать и такой вывод. Пожила бы, мол, в деревне, как крепостная – без паспорта, в холоде и голоде, загибаясь от тяжёлой работы в колхозе «Путь коммунизма».
