Литературное, слишком литературное - Рюноскэ Акутагава

Однако не будем сравнивать нашу «манеру устной речи» с европейской: правда и в том, что наша речь не наделена такой музыкальной интонацией, как у соседей-китайцев. Конечно, не могу сказать, что у меня нет желания писать так, как я разговариваю. Но в то же время я в какой-то степени хочу разговаривать так, как пишу. Если рассматривать в этой связи Сосэки, то, насколько мне известно, уважаемый мэтр на самом деле «разговаривал как писал». (Оговорюсь, что не имею в виду замкнутые рассуждения вроде «если разговаривает так, как пишет, то, значит, и пишет, как разговаривает».) Как я уже сказал, это значит, что некоторые авторы «пишут, как разговаривают». Но мне интересно, когда же на этих изолированных островах в Восточном море появится писатель, который «разговаривает, как пишет»? Впрочем…

Я хочу сказать, что важнее «писать», а не «говорить». Наша проза, как и латинская, возникла не за день. Она развивалась постепенно, начиная с эпохи Мэйдзи. Ее основы были заложены писателями эпохи Мэйдзи. Но еще я хотел бы отметить, насколько поэты повлияли на прозу.

Это не значит, что от прозы Сосэки ожидали другого. Невозможно поспорить с тем, что мэтру нет равных по части описаний. Кто же создавал описательную прозу? Несомненно, гений Масаока Сики[40], хайкист, теоретик поэзии и критик. (Сики не только оставил значительное наследие не только в области собственной описательной прозы, но и внес немалый вклад в развитие разговорного стиля.) Для подтверждения этого факта обратимся к Такахаме Кёси[41], Сакамото Сиходе[42] – их, как и прочих, справедливо следует считать архитекторами описательной прозы. (Конечно, вклад, сделанный «хайкистом» Такахамой в области романа, нужно рассматривать отдельно.) Но не стоит забывать, что японская проза многим обязана и поэтам более близкой нам эпохи. Под этим я подразумеваю прозу Китахары Хакусю[43]. Благодаря его предисловию к поэтическому сборнику «Воспоминания» наша проза приобрела современный дух и колорит. В этом смысле, кроме прозы Китахары, сюда можно отнести прозу Киноситы Мокутаро[44].

Современные же люди думают, что поэты находятся где-то за пределами японского Парнаса. Однако нельзя сказать, что романы и пьесы существуют вне других литературных форм. Всё ж таки поэты всегда оказывают влияние и на прозаиков, и на драматургов. Об этом свидетельствуют не только вышеупомянутые факты. К поэтам я отношу и Сато Харуо, и Муро Сайсэй[45], и Кумэ Масао, и других, которые наглядно поясняют мою теорию. Нет, речь идет не только о них. Даже перу Сатоми Тон, в высшей степени романисту, принадлежит несколько стихотворений.

Поэты могут восхищаться своей обособленностью. Однако это, на мой взгляд, скорее «почетное уединение».

7. Проза поэтов

Правда, по причине того, что возможности поэтов в прозе ограничены, их проза, как правило, не так совершенна. В этом смысле не является исключением и «По тропинкам севера» Басё. В особенности самое начало лишено описательности, которым проникнуто это произведение. Первая строка «Месяцы и дни – путники вечности, и сменяющиеся годы – тоже странники»[46] служит хорошим примером того, как легкая вторая половина фразы не выдерживает веса первой. (Басё, который был амбициозен и в прозе, оценивал произведения своего современника Сайкаку как «вульгарные, низкие». Эти слова небезосновательны для Басё, любившего изысканную простоту.) Тем не менее и его проза определенно оказала влияние на прозу других писателей. Пусть она и не имела отношения к так называемой прозе хайбун[47], получившей развитие после него.

8. Поэзия

Японские поэты, по мнению наших современников, находятся за пределами Парнаса. Отчасти это объясняется тем, что современные люди – не большие ценители японской поэзии. Другая причина заключается в том, что поэзия не может передать всех эмоций нашей жизни, в отличие от прозы. Поэзия – если использовать старое слово, стихи новой формы синтайси – в этом отношении более свободна, чем японские стихи вака, танка или хокку. (Есть пролетарская поэзия новой формы, но нет пролетарских хокку.) Однако это не означает, что поэты – например, поэты нашего века – не предпринимали таких попыток. Самый яркий тому пример – работы Исикавы Такубоку[48], автора «Грустной игрушки». Сегодня, пожалуй, несвоевременно говорить об этом. Однако общество новой поэзии («Синсися»[49]), кроме Такубоку, воспитало еще одного поэта, который «согнул лук Одиссея». Ёсии Исаму[50] в своем первом сборнике «Хмельной бред» и впрямь справился с этой задачей. Во всех танка этого сборника звучат отголоски романов (или содержатся тонкие психологические описания). В этом смысле Ёсии Исаму, жалевший о ненужных тратах в осенних сумерках на берегу реки Окава, сильно отличается от Исикавы Такубоку, который боролся с нуждой. (В связи с этим замечу: еще один хороший пример контраста представляют Масаока Сики, «отец»-основатель литературного журнала «Арараги», и Китахара Хакусю, «сын» журнала «Мёдзё», которые объединили свои усилия в деле создания прозы.) Впрочем, это относится не только к литературной группе «Синсися». Сайто Мокити[51] опубликовал в своем сборнике «Красный свет» циклы стихотворений «Умирающая мать» и «Охиро». И это еще не всё – со свойственным ему усердием он завершил работу, оставленную Исикавой Такубоку порядка десяти лет назад: так называемый сборник стихотворений поэтов «школы жизни». И вообще, нет на свете ничего более многогранного и замечательного, чем творчество Сайто Мокити. Каждое из его стихотворений звучит эхом струнного щипкового инструмента вагон, виолончели, сямисэна, паровозных и корабельных гудков (хочу подчеркнуть – «каждое», а не «в каждом»). Продолжая писать в таком духе, я, наверное, сумел бы перейти к обсуждению Сайто Мокити. Однако ради собственного же удобства я вынужден поставить на этом точку. У меня есть что еще написать по этому поводу. Но в любом случае мало кто из его предшественников мог похвастаться такой жаждой к работе, как Сайто Мокити.

9. Произведения двух великих писателей

Конечно, всякое произведение несвободно от субъективности автора. Однако если из соображений удобства оценивать его с точки зрения объективности, то наиболее объективным из писателей-натуралистов будет Токуда Сюсэй. Масамунэ Хакутё в этом отношении занимает прямо противоположную позицию. Пессимизм Масамунэ Хакутё создает прекрасный контраст оптимизму Мусанокодзи Санэацу. Мало того, этот пессимизм во многом оправдан с моральной точки зрения. Мир Токуды тоже может быть мрачным. Однако это микрокосм. Микрокосм восточных поэтических чувств, который Кумэ Масао назвал «водами Токуда». В нем есть место для мирских страданий, но адский огонь там не горит. Масамунэ же всегда позволяет заглянуть в ад под землей. Кажется, позапрошлым летом я перечитал