Литературное, слишком литературное - Рюноскэ Акутагава

Затем действие переносится на горячие источники Сироганэ, где влажный, промозглый холод пробирает до костей, и Рюноскэ будто излечивается от глазной болезни. В контраст к этому автор ставит юную и наивную О-Юки – прием, конечно, избитый, но здесь отчасти уместный. А вот сцена, где Рюноскэ, бродя в одиночестве по горной тропе, промывает глаза водой из придорожного родника, – это, я считаю, апогей! Читая, я и сам чувствовал, как чистая вода омывает глаза.

И чем дальше, тем менее понятно, убивает ли Рюноскэ на самом деле? Или это уже не он? Всё намеренно размывается, пока, наконец, некая развратная вдова и ее приказчик не погибают при загадочных обстоятельствах. Тоже хорошая задумка. Жаль только, что к этому моменту стиль становится неряшливым. Так и хочется попросить автора заново переписать эпизоды с поясом Сирохимэ или сюжетную линию Фуруити.

* * *

«Перевал Великого Будды» постепенно превратился в психологический роман. Отсюда и неизбежная рыхлость композиции, и расползание сюжета. Но если уж говорить о композиционном мастерстве, то недавно меня потрясла «Пармская обитель» Стендаля.

Этот роман занимает пятьсот страниц в английском переводе; в японском он растянулся бы на тысячу. Действие начинается на поле Ватерлоо, затем переносится в итальянское герцогство. Сюжетные линии переплетаются с виртуозной сложностью, как волна накатывает на волну, не вызывая при этом ни малейшего ощущения затянутости. Напротив – текст будто сжат до предела, кажется, что он слишком короткий. Разве что описание пути к Ватерлоо вышло несколько суховатым – но ведь Стендаль намеренно писал скупо, лапидарно, и в данном случае этот прием лишь усиливает напряжение по мере прочтения, достигая в этом почти аномального успеха. Опиши он те же события в манере газетного романа с пространными диалогами и пейзажными отступлениями – получился бы том размером с «Перевал Великого Будды». Но здесь содержание тысячи страниц умещено в пятьсот, причем каждая страница насыщена, будто вобрала в себя сотню. Ни пустот, ни излишеств! Словно с грандиозных событий срезали мясо и жир, выцедили соки, выдавили кровь – остался лишь костяк! И при этом характеры монархов, министров, красавиц и умников выписаны с потрясающей рельефностью.

Про главного героя Фабрицио и говорить нечего, но вот граф Моска, первый министр – действительно шедевр. Изобразить министра крохотного государства во всём объеме его натуры, где сплелись хитроумие, проницательность, страсти, верность, любовные терзания, – задача титаническая. А у Стендаля она решается порой в десять-двадцать строк.

Сюжет строится на маловероятных совпадениях, кульминации громоздятся одна на другую – с длинными описаниями выглядело бы фальшью. Но голый каркас повествования придает происходящему пугающую достоверность. Вот урок для романистов: чтобы ложь (или даже правда) звучала убедительно, нужна предельно аскетичная, почти «обезжиренная» проза. Это главное, чему учит Стендаль.

У него есть и другие вещи – «Аббатиса из Кастро», «Семья Ченчи», – где столь же лапидарно изложены экстраординарные события. Финал «Аббатисы»: «Угоне ушел, но тотчас же вернулся. Он нашел Елену мертвой; она пронзила себе сердце кинжалом»[18] – всего полторы строчки, но по воздействию они равны классическим китайским хроникам. А «Семья Ченчи», написанная словно судебный протокол, при этом отдает такой свежестью, что остается лишь ахать. Поразительно, что, кроме романа «Красное и черное» и трактата «О любви» Стендаля, у нас почти ничего не перевели. Видимо, интересный сюжет всё еще считается «низким жанром».

После Стендаля я пытался читать «Ипатию» Кингсли[19]. Какая же это пресная, раздутая, ненужная проза! Даже Мериме тускнеет рядом со Стендалем. Из японских писателей разве что Кода Рохан[20] с его «Судьбой», «Таинственными историями» и «Редкостями» выдерживает сравнение – при всем несходстве содержания.

* * *

Из Джорджа Мура до сих пор у нас переведена лишь «Исповедь молодого человека» в обработке Цудзи Дзюна[21], да и вообще этот автор не снискал в Японии особой славы. Видно, он чудак навроде Нагаи Кафу (хотя и не совсем) и не соответствует духу времени. Впрочем, главное очарование Мура – в его блистательном стиле. Не знаю, что не так с переводом Цудзи, но японский Мур может показаться удивительно плоским.

Лучшее у Мура – безусловно, его автобиографические произведения. «Исповедь молодого человека» и «Memoirs of My Dead Life» – последнюю я особенно люблю. Помню, как однажды летом на берегу озера в Хаконе я читал ее, позабыв о сне и пище и погрузившись в блаженство. А «Исповедь» я поглотил за одну зимнюю ночь, дрожа от холода в остывшей комнате. Мне было уже под сорок, но я вновь ощутил то самое волнение, что охватывало меня в двадцать пять, в эпоху «Синситё»[22], когда мы с Вацудзи Тэцуро, Кимурой Сёта, Гото Тюгай и Онуки Сёcэном[23] спорили о литературе и искусстве.

«Мемуары» – это воспоминания старика, по настроению западный аналог «Дождя и ветра» Нагаи Кафу. Описание весеннего Лондона в начале книги, любовные признания в «Lovers of Orelay», убогая жизнь на склоне лет в меблированных комнатах – вся эта горечь и сладость жизни щемит сердце.

После этого я до безумия увлекся Муром и взялся за его уже не автобиографические романы – «Актрису» и «Эстер Уотерс». К моему удивлению, этот поклонник Бальзака создал крайне сдержанные, почти приземленные произведения, чем-то смахивающие на прозу Токуда Сюсэя[24], – совсем не то, чего я ожидал! Кто бы мог подумать, что у этого поэтичного автора есть и такая сторона. Зато его поздние исторические романы, при всей простоте сюжета и композиции, полны той же лирической прелести, что и воспоминания. Возьмите хотя бы «Элоизу и Абеляра» – пятьсот с лишним страниц, которые читаются на одном дыхании. Сцена, где герои бегут из средневекового Парижа по улице Шантрель в Орлеан, заставляет вспомнить моногатари эпохи Хэйан или даже сцены из дзёрури.

Мур идет еще дальше: он отказывается от кавычек и абзацев в диалогах, вплетая реплики прямо в повествование без «он сказал» или «она ответила», что напоминает манеру китайских и японских повестей.

«Юлик и Сораха» несколько монотонен, да и ирландские древности мне не близки, но стиль его столь же прекрасен. Такие исторические романы, где всё держится не на сюжете, а на настроении, – редкое явление. Хотя писать подобным образом большие полотна, должно быть, невероятно сложно: тут