Дневник. 1945 год - Александр Мелентьевич Волков
— Во первых, это не от него зависит, а от пилота. Да я вовсе и не хочу отставать от поезда...
— Хорошо, я еще приму меры.
Через некоторое время я позвонил военному коменданту Щетинкину. Он уже знает обо мне.
— Мне звонил о вас минут десять назад полковник Красов. Я могу устроить вас в мягкий ташкентский вагон.
Довольно искушать судьбу! Я сказал:
— Если я завтра утром не улечу, я приду к вам за билетом.
— Приходите, но не раньше двух часов.
Уж это все-таки кое-что... Хоть бы вырваться отсюда, из этого несчастного Сталинабада!
Пошел к Красову, так и не дождавшись Антропова. Но уж если начинает не везти, то так и идет. Его я не застал, он куда-то уехал. Сейчас сижу на каменных ступеньках канцелярии и пишу дневник...
Без четверти шесть... Жарко!
Лежу на ложе, составленном из самых разнородных предметов, под освещенным окном чьей-то чужой квартиры... Полночь... На темном небе бесчисленные звезды...
Тяжело на душе! Полковник Красов сказал мне под величайшим секретом, что дивизию Аввакумова отправляют на Дальний Восток... Из Куйбышева она повернет в Сибирь...
Вивусенька, Вива мой милый. Не везет тебе, не повезло и мне... Что бы приехать мне на недельку-другую раньше. Красов сказал мне сегодня:
— Я перевел бы вашего сына к себе. Мне это ровно ничего не стоило. Я б поменял его у Аввакумова на другого работника.
Но кто же знал, что есть на свете такой Красов, и кто знал, что он так пойдет мне навстречу? Он мне сегодня надавал разных бумажек — да теперь то что толку... Есть много людей на свете, которые могут помочь, да не знаешь их — они проходят мимо тебя, и ты проходишь мимо их. Если б Вива был здесь, я бы ведь не познакомился с Красовым и не дошел бы до такой короткости с ним, как теперь... Трудно, тяжело мне... Не знаю, что выбрать — поезд или самолет? Поездом наверняка уж я его теперь не догоню, а самолетом еще есть шансы... Придется итти ва-банк... Полечу самолетом — тут все же еще есть какие-то шансы, хоть и очень слабые. Ах, если бы самолет полетел завтра...
— Без паники! — сказал полковник, сообщая мне о том, что дивизия идет на Д[альний] В[осток] — Вашему сыну не грозит никакой опасности.
Все это так, да опасность то в нем самом. Нет у него житейской выносливости, уменья приспособляться, вот что плохо...
Писать неудобно, темно, но не спится. Одолевают меня мысли без конца...
А еще Красов утешил меня тем, что здесь телеграммы лежат целыми грудами неотправленные... М[ожет] б[ыть] Галюська ничего и не знает обо мне, об от'езде Вивы.... Плохо...
11 мая. Летим!
Ночь провел тревожно, разбудил Дунаевых в 610, взял вещи, пошел в аэропорт.
Сразу узнал:
— Полет будет!
Командир оказался на месте, проверка билетов, знакомая дорога на старт — и ожидание, но почему-то без той нервности, как вчера. Или потому, что это уж вторично, и притупились нервы?
И вот, входим в самолет. Длинная и довольно широкая кабина вместимостью с вагон московского трамвая, по бокам откидные сиденья... Сзади грузовое отделение.
Усаживаюсь около окна, затыкаю уши ватой. Начинаются пробы моторов. Потом рулежка на взлетную дорожку и самолет побежал по ней все быстрей и быстрее...
805. Самолет отделился от земли. Я это только вижу, но совсем не чувствую. Момент отрыва от земли неприметен. Самолет начинает набирать высоту — это тоже не производит впечатления. Сердце поднывает лишь тогда, когда машина немного проваливается вниз.
Сталинабад с птичьего полета. Мы как раз пролетаем над городом. Многоэтажные здания до смешного малы, производят впечатление игрушечных макетов, какие я видел на выставках.
Все еще набираем высоту. Один пассажир, сидящий напротив, говорит соседу:
— Высота две тысячи метров.
Я слышу эти слова, хотя уши у меня и заткнуты ватой. Вообще, разговаривать можно довольно свободно, несмотря на мягкий, мощный шум моторов.
830. Сейчас высота, вероятно, около 2½к[ило]м[етров]. Это даже точно, т[ак] к[ак] мне сказал один летчик, сходив в кабину управления. Разреженность воздуха совсем не чувствуется, сердце работает прекрасно.
Только вот почему-то плохо пишет перо — не знаю, чем это об'яснить. Мало давления?
Все еще летим повидимому над Гиссарской долиной, но уже приближаемся к величественному снежному хребту, который стоит перед нами стеной. Видны полосатые, вертикальные обрывы хребтов, каких я не видал в других местах. Они имеют вид глинистых яров на берегах Иртыша.
Хребет все ближе, высота все больше.
Пассажиры — кто разговаривает, кто читает книжку. Похоже на каюту речного парохода. Тряска гораздо меньше, чем в вагоне, это видно по моему почерку.
Хребет наплывает в окна. Справа он почти на одной высоте с крылом самолета. Под нами перевал Байсун — это мне сообщил пилот Фролов, который поведет этот самолет в Алма-Ата.
Высота 3200 м[етров] — но не чувствую. Далеко внизу складки гор... Спокойное самочувствие, нет никакого страха.
Главный хребет справа, с моей стороны, слева — горы низкие и далеко-далеко в стороне.
Да, «Дуглас» — это настоящий воздушный автобус...
845. Летим уже 40 минут.
Теперь я рад, что все же вылетел самолетом, есть надежда перехватить Виву в Куйбышеве...
Фролов мне сказал, что авиация в этих краях играет большую роль. Да, это действительно так! Где всаднику надо потратить долгие дни пути по узким горным тропинкам, самолет проделывает это же расстояние за полчаса-час...
Опять под нами — на несколько сот метров ниже почти отвесный обрыв хребта. Его плоеная вершина запорошена снегом и представляет, по крайней мере на вид, довольно удобную посадочную площадку.
Оставили этот хребет позади, сворачиваем вправо. В мое окно светит солнце, мы летим сейчас почти на север.
Впереди еще снежные вершины. На север горы спускаются мягко, отлого, на юг обрываются круто, я вижу изломанные очертания обрывов.
Один из пассажиров говорит мне:
— Как вы себя чувствуете?
— Очень хорошо.
— Нам повезло, что мы не вылетели вчера. Здесь, над горами, огромные воздушные ямы — до 250 м[етров]. Приходится судорожно хвататься за поручни.
855 Под нами долина, пересекаем ее поперек. Еще две минуты — и под нами опять хребет такого же характера, но ниже тех, через которые мы уже перевалили.
900. Высота 3100, курс — на север. Скорость 270 к[ило]м[етров]. Фролов подводит меня к двери кабины управления. Там сложные переплетения
