Дневник. 1945 год - Александр Мелентьевич Волков
905. Летим уже час. Под нами Киттабская долина. Фролов чертит мне на моей карте примерную трассу полета, но это очень приблизительно, т[ак] к[ак] карта слишком мелка.
Справа от нас нагромождение огромных острых, снежных вершин. Очевидно, обходя их, мы и отклоняемся к западу.
Маршрут полета по подробной карте: Сталинабад, Гиссары, Юрчи, Байсун-Дербент (повор[отный] пункт), Шахрисябз, Самарканд, опять поворот, дальше Джизак, Ленинабад — Ташкент.
Слева — Самарканд. Мы пролетаем за 15–20 к[ило]м[етров] от него и на большой высоте, поэтому город представляется большим темно-зеленым пятном, прорезанным кое-где узкими серыми лентами дорог. Чуть заметны белые пятнышки — вероятно, большие здания. Если б Фролов не сказал мне, что это город, я б ни за что не догадался.
Сейчас внизу — очень далеко — какой то кишлак, как кучка глины, прорезанная прямыми канавками. Чтобы видеть его, я смотрю из окна почти вертикально вниз, под передний край крыла...
925. Самарканд остался позади.
Ко мне — как к писателю — Фролов проявляет большое уважение, все об'ясняет, показывает, притащил от пилота карту.
— Вы, наверно, опишете полет в «Правде» или в «Известиях»? — спрашивает он.
— Возможно...
Снежные пятна, как разлитое по полу молоко, далеко под нами внизу. — это слева. А справа — высокие горные хребты совсем близко.
— По этой трассе — она схематически имеет такой вид: — можно садиться везде в случае остановки мотора. Тут везде долины.
Прямой путь — через горы — опаснее и должна быть высотная машина — на 5 к[ило]м[етров].
Справа — параллельно курсу — высокий снежный хребет, а за ним, тоже параллельно ему — еще более величавый — это Туркестанский хребет
935. Внизу опять долина, зелено, кое-где серые поля, разрезанные на неправильные четыреугольники. Я пишу почти непрерывно, Фролов снова притащил карту, ориентирует меня по маршруту.
— Чтоб вы чего-нибудь не напутали, когда будете писать...
Перо мое что-то опять закапризничало...
Все еще летим параллельно Туркестанскому хребту — он справа от нас. Слева — вдаль уходит равнина, пересеченная параллельными грядами холмов с обрывистыми краями. Я хожу по самолету, смотрю в окна то с той, то с другой стороны...
Самолет слегка снижается...
Вынул вату из ушей. Ничего страшного, только к шуму прибавился довольно неприятный свист. Разговоры пассажиров стали немногим слышнее.
Самолет слегка покачивает — верно воздух стал прогреваться.
Турк[естанский] хребет отходит правее, сейчас он от нас уже километров за 30. Покачивает, но не неприятно.
Внизу почти сплошь возделанная земля. Справа какой-то довольно большой кишлак.
950. Скоро должен быть Ленинабад (судя по времени)
Слева гор уже не видно. М[ожет] б[ыть] и есть низкие, но они затянуты туманной дымкой.
Проходим над Беговатским каналом. Здесь, по словам Фролова, работает много заключенных немцев. Канал похож на серо-стальную полосу...
Боль в ушах, довольно неприятная. Наверно, я напрасно вынул вату. Затыкаю уши снова, но все же больно. Боль сильнее в левом ухе — она какая-то колющая...
Подходим к Сыр-Дарье, она уже видна. Качает... Начались ямы. Сердце падает, неприятно.
Канал, который я видел, очевидно не Беговатский, т[ак] к[ак] только сейчас виден слева город Беговат.
1000 Пассажир-узбек показывает мне на Сыр-Дарье плотину Фархад-ГЭС'а. Довольно близко виден Беговат. Узбек показывает мне металлург[ический] завод, но я ничего не вижу.
Город, как кучка разбросанных мелких белых камушков...
Ощущения реальности высоты как-то нет... Точно смотришь на карту...
Виден Ленинабад, на берегу Сыр-Дарьи. За рекой не очень высокий хребет. Вокруг города широкая полоса зелени — сады.
Опять закачало...
Оказывается, мы очень сильно опустились, но как-то незаметно. Летим совсем низко. Пошли на посадку...
Земля!
Так кончилось мое первое воздушное путешествие. Летели 2 ч[аса]05 м[инут] — точно по графику.
В Ленинабаде узнали по радио о смерти А. С. Щербакова.
Фролов соблазнил меня урюком — сбегал на базар — это порядочно далеко — и купил 6 к[ило]г[раммов] урюку. Летчики накупили по 50 и по 100 к[ило]г[раммов].
Под'ем в 1155.
Сразу ямы. Здорово качает. Жарко!
От Ленинабада до Ташкента летели всего 35 м[инут]. Я почти все время лежал, т[ак] к[ак] была довольно порядочная качка, а лежа она почти незаметна. Лежали и многие другие пассажиры...
Поднялся я уже, когда подходили к Ташкенту. Внизу залитые водой рисовые поля.
Посадка. Идем в вокзал.
Мои спутники пошли выяснять положение. Повидимому, дело обстоит плохо. Говорят, рейсовый самолет полетит только 17-го числа... Отношение к нам холодное.
— Чорт де вас принес, возись тут с вами!
Сидим в буфете — грабеж безбожный: стакан едва сладкого чая стоит 10 рублей!
Сдали вещи в камеру хранения, поехали в город. Я отправился на вокзал, с бумажкой Красова, и узнал, что эшелон Вивы ушел 6 мая в 2 часа утра по моск[овскому] времени. Быстро же их везут! Недаром, Красов сказал мне, что эшелон идет срочно...
Теперь единственная надежда догнать Виву — если завтра будет самолет. Но перспективы неясные.
Какое-то начальство грубо заявляет:
— Мы вас сюда не просили! Поезжайте поездом!
Дежурная говорит, что ничего неизвестно.
Пишу это в комнате гостиницы, тут же на аэровокзале. Комната большая, десяток кроватей. За окном громко кричат ташкентские лягушки в канавах...
12. День провел в гостинице аэровокзала. На улице жара невыносимая. Ходил недалеко на рынок — купил хлеба, кислого молока, редиски — вспотел страшно, хотя было еще 7 ч[асов] утра.
Часам к десяти выяснилось, что сегодня не полетим. К Борисовым я решил не ехать: жарко, город чужой, незнакомый, разыскивать трудно. И оказалось, что я был абсолютно прав. Два моих спутника, выехавшие со мной из С[талинаба]да, вернулись из города в кислом настроении. У одного вытащили из кармана деньги и документы, у другого прорезали снизу сумку военного образца и в ней поизрезали секретные карты. Вот какие дела творятся в богоспасаемом городе Ташкенте!
Впрочем, я тоже пострадал, хотя и никуда не ходил. Моей соседкой по койке была женщина с грудным ребенком. Она собиралась на почту, я попросил ее отправить мою телеграмму домой, написал и оставил ручку на стуле. Вечером, когда я ее хватился — ручки не было. Никто не мог взять ее, кроме этой мадам. Так я лишился вечного пера и теперь пишу карандашом
Питался сухоядением, запивая водопроводной водой, (она очень хорошая, кстати) т[ак] к[ак] в
