Дневник. 1945 год - Александр Мелентьевич Волков
Много разговаривали о чрезвычайно возросшей роли нашего духовенства. Оно играет большую политическую роль заграницей. Все не перечислишь, а разговор был интересный. Насчет брони договорились, что он позвонит одному из своих товарищей, чтобы тот сделал.
Забыл записать — сказал Евг., что меня приняли канд[идатом] ВКП(б). Поздравлял. Но первые его слова были: — А ты не боишься, что тебя ушлют куда-нибудь в провинцию?
Вернулся поздно и уже не работал.
19. Товарищ Евгения — Бабкин — достал мне броню из ЦК, хотя пришлось ему об’ясняться с довольно высоким начальством. Билет получать завтра. Был в поликлинике — на процедуре. Зашел в Ин[ститу]т, узнал, что вечером партсобрание. Я заглянул к Борину — и он сказал, что надо обязательно [нрзб: притти?].
Был на собрании и даже выступал по поводу газеты — о недостат[очной] активности пишущих (вернее «непишущих»). А потом меня крыли, гл[авным] обр[азом] директор, за то, что я сам не организовал дела, не привлек завед[ующих] отделами, рабкоров и т. д. Это безусловно верно — так и надо будет сделать с будущего года.
Над книгой опять не работал. Где уж тут, когда сердце мое уже в дороге. Я превращаюсь в завзятого путешественика...
20. Получил билет после полуторачасового стояния в кассе — но по своей вине — поздно пришел, надо было в 8. Получил билет в жестком вагоне — но с плацкартой — неважно. Ехать не так далеко.
Был в Ин[ститу]те, проводил последний экзамен. Ходили с Адиком в баню. Итак — завтра опять в дорогу!
Для дневника беру отдельную тетрадку, а то вдруг эту еще потеряю...
21. В ночь перед от’ездом болела голова, в 4 утра пил пирамидон, спросонья половину просыпал; очевидно, поэтому голова болела еще и днем. Для такого «заядлого путешественника», каким сделался я, сборы были недолги; впрочем, укладывала вещи, по обыкновению, Галюська. Без четверти час двинулись на Курский, конечно, пешком, благо близко. По дороге зашел в аптеку, выпросил фенацетина.
В 1 ч[ас] 45 м[инут] гудок, у Галюськи на глазах слезы... Поехали. Долго махал большим платком.
До Подольска ехали час с четвертью, а потом началось... На каком-то крохотном раз’езде стояли больше двух часов. В чем же дело? Начали спрашивать проводника.
— Гайку потеряли!
Это не анекдот, а ведь, выходит, прямо по Романову! Не знаю, как уж они там управились — бегали за гайкой пешком в Москву или поставили вместо нее «дубовую снасть», но все-таки через два часа поехали...
В Серпухове, благодаря опозданию, были только около 7 часов вечера. Послал домой открытку.
Место у меня паршивое — против хода поезда, и в открытое окно страшно дует, иногда несет и дым. Приходится лежать в тужурке — иначе холодно. Полка вторая, но это не важно, а плохо то, что она у двери и ноги протянуть нельзя — толкают дверью. Выход из вагона с противоположного конца, так что приходится итти через весь вагон... Хорошо, что недолго ехать — завтра к вечеру буду в Краснограде.
Застану ли Виву?..
Немного дремал, но беспокойно в вагоне, это не мягкое купэ. Читал книгу «Jim Davis», взятую из б[иблиоте]ки Детгиза. Читается легко.
В 915 были в Туле. Почему то взвились две ракеты, когда мы под’езжали к городу. Что здесь — такой обычай?
Итак — въезжаем в район войны... Странно подумать, что в 1941 г[оду] здесь были ожесточенные бои с немцами, что окраины Тулы были фронтом... Немцы здесь рвались на Восток, но не прорвались. Отсюда начался их разгром под Москвой — первая битва, которая показала Гитлеру, что дело обстоит не так хорошо, как ему казалось.
В память всех этих событий прошелся по перрону вокзала. Вокзал скучный, казарменного типа. Внутрь не заходил, боялся опоздать — стоянки сокращают.
22. Ночь проспал на верхней — багажной — полке, уступив свою женщине, которая ехала с двумя детьми. Спал довольно хорошо, но очень часто ворочался — было жестко спать.
Встал в 6 часов. На маленькой станции купил пару яиц по 5 р[ублей], поллитра молока за 7 р[ублей] и стакан прескверной земляники за 3 р[убля]. Позавтракал.
В 8 часов приехали в Курск (опоздание на 2½ часа!)
Здесь первые ощути{те}льные следы войны. Мальчик, стоявший рядом со мной, увидел колонну пленных немцев, я не успел их заметить. Курский вокзал разрушен, построено временное дощатое здание. Дома — насколько их видно издалека — стоят без окон, одни пустые коробки... Маленькие домики у линии в порядке.
За Курском на одном раз’езде на боковой линии увидел сгоревший поезд — одни железные остовы вагонов и платформ — немецких, судя по надписям. И путь узкоколейный. Насчитал 74 штуки. Дальше — у пути лежит скинутая с рельс дрезина — тоже немецкая. Два года еще не стерли всех рубцов войны...
23. Наконец-то я встретился с Вивой! Счастливый день. Но по-порядку...
Вчера я не дописал до конца свои впечатления. В Харькове были около 3-х часов. Город не особенно пострадал, если смотреть с вокзала, а м.б. его и успели отстроить — ведь столица. Но вокзал разрушен. В Харькове нас захватил проливной дождь и даже с небольшим градом. Выехали около 4-х часов. Меня с моей харьковской плацкартой не тревожили, и я спокойно доехал до Краснограда. Заранее упаковал вещи, слез.
В Краснограде — хороший новый вокзал, отстроенный вместо сгоревшего. В нем пусто, ни у кого нельзя справиться ни о чем. Увидел женщину, сидевшую на перроне, оказалось, что она едет тоже в Карловку, а ее спутники пошли справляться, как уехать. Оставил свои вещи на ее попечение, тоже пошел узнавать. Результаты розысков: до Карловки всего 25 км., ездят на товарных поездах, а есть еще рабочий поезд, отходит утром в 6 часов.
Вернулся лейтенант Гаенко — муж этой женщины и с ним еще боец; оказалось, только что ушел товарный поезд, на нем можно было уехать. Решили: не ждать утра, а отправляться с первым же товарным поездом.
Пришла пожилая круглолицая украинка — Евдокия Марковна Литовка — диспетчер станции. Она оказалась очень добродушной и разговорчивой,
